– Себе на голову помочись, – выдавил княжич в ответ.

Шлях удовлетворенно кивнул:

– Тэпэрь жить будэт.

Повсюду в степи земля была все больше желтая и глинистая. На тонком слое песчаника мало что росло, а там, где все же имелся не выжженный солнцем плодородный слой, давно не осталось влаги. Лето взаправду выдалось жарче некуда, даже в Тяпенках нет-нет, а поговаривали, что Рожаница гневается. Однако срединная почва была сытая да удобренная, так что о неурожае волноваться было рано. Куда как бо́льшую беду сулили шляхи, что ежегодно от этого урожая откусывали здоровенную часть. Теперь же, пожив малость в Мертвых землях, Крапива знала, что выбор у степняков был невелик. Засеивать поля в эдаком месте – пустая затея, а переселиться на запад не пустят соседи.

Но в сравнении с Мертвыми землями Пустые оказались куда как страшнее. Все мертвое некогда было живым, остатки низкорослых кустарников, засохший ковыль, птицы и звери встречались по пути. Чем дальше на восток, тем меньше, но все же…

В Пустых землях не было ничего. Казалось, Тень коснулась этих мест босой ступней, отчего почва потемнела, но не как жирный чернозем, а как пепелище. Сперва различия были слабы, Крапива и не замечала их. Лишь Шатай становился мрачнее с каждым шагом. Но еще до того, как свалился княжич, лекарка догадалась, отчего шляхи не решались соваться в эти края.

Тишина дребезжала в ушах, и, кабы не хриплое дыхание Власа, Крапива решила бы, что оглохла. Шатай стоял запрокинув голову и глядел в белое от жара низкое небо.

– Они высосут нас, – негромко сказал он.

– Кто?

– Пустые зэмли.

Лекарка оторвала кусок ткани от рубахи и взялась вычищать им рану Власа. Тот наблюдал сквозь опущенные ресницы. Когда девичья ладонь оглаживала края шрама, проверяя, не осталось ли гноя, княжич сильно выдыхал через нос. Крапива на все это обращала не больше внимания, чем на хныканье ребенка, когда вынимаешь у него из-под ногтя занозу: попыхтит и перестанет. Она говорила с Шатаем:

– Мы немного прошли, а погони уже не видать. Можем вернуться. Вдруг отыщем коней?

Шлях покачал головой:

– Даже если их нэ нашли и нэ забрали… Пустые зэмли нэ выпустят добычу.

Черная земля и впрямь манила прильнуть к ней да заснуть спокойным сном. Крапива сбросила наваждение и буркнула:

– Придумывай…

– Так провэрь.

– Вот и проверю!

Лекарка взвилась на ноги и бегом отбежала на десяток шагов. Злость придавала ей сил. Остановившись, развернулась и…

– Это как так?

Шатай стоял рядом. Кабы не Влас, лежащий в той же позе, что оставила его лекарка, показалось бы, что шлях неслышно двигался с Крапивой вместе – пошутил. Но Шатай был серьезен, Влас недвижим, а Пустые земли и правда не выпускали тех, кто ступил на них.

– Беда-а-а-а… – только и протянула Крапива.

– Бэда был отряд, что гнал нас сюда. Пустые жэ зэмли – смэрть.

– Рано хоронишь…

– У нас нэт конэй, воды и еды.

– Есть я! Я разбудила душницу и сделаю это снова! Влас, скажи!

Влас и Шатай переглянулись. И без слов ясно – чтобы разбудить травы, надобно, чтобы они имелись. А Пустые земли не зря зовутся пустыми.

– Так и что же? Сядем тут да помрем?

Шатай пожал плечами и… сел, завернув под себя ноги.

– Шатай?

Он и не взглянул на нее. Тогда Крапива приблизилась и опустилась на колени перед шляхом:

– Тяжко тебе?

Серые глаза источали холод – две льдины посреди жаркой степи. Пропала задорная добродушная улыбка, залегли глубокие морщины, разом состарившие юношеское лицо. Все это ответило заместо Шатая.

Крапива вдавила в колени стиснутые кулаки.