– Я порубил бы прэдатэля на куски и оставил смрадникам!

Стрепет кивнул:

– Что жэ, стэпь поет мнэ, что ты еще сможэшь сдэлать это, когда мы снова пойдем на срэдинников.

– Но вождь! Прэдатэля там нэ будэт. Навряд Пустые зэмли…

Стрепет поднял руку, и Брун мигом закрыл рот. А вождь наклонился к нему и прошептал:

– Шатай отрекся от плэмэни, он пойдет за аэрдын, куда она прикажэт. И он будэт в ее дэрэвнэ, потому что… – Вождь помолчал немного. – Потому что я так сказал. Иди, Брун.

Когда молодой вождь на аркане притащил мальчишку Шатая в племя, мало кто заподозрил неладное. Уже тогда лишь избранные по-настоящему слышали степь, и только трое из них учуяли смрад, исходящий от найденыша. Нынче из всех тех остались лишь Кривой да сам Стрепет.

От него пахло Пустыми землями. И навряд края, что родили его, лишат Шатая жизни.

* * *

Не то земля приняла Шатаеву требу, не то враки о Пустых землях не были правдивы, но чем глубже они заходили, тем сильнее оживала степь. Однако даже жизнь здесь была хищная, колючая да кусачая, а жар ощущался куда как сильнее, чем в Мертвом краю.

Перегретый воздух дрожал, небо расплавленным маслом стекало на бескрайнюю равнину. Пот катился по спине и вискам, волосы липли, а неугомонная мошкара, привлеченная запахом тел, больно жалила. Крапива завернула рубаху и прикрыла голову длинным ее краем, но солнце пекло и сквозь ткань. Как дорого девка дала бы за крошечную тень, а того лучше глоток воды… Но была лишь равнодушная степь, жара, пересохший овсец да выносливая солянка и перекати-поле, гонимое ветром. Вот так и сама травознайка: куда ветер подует, туда и катится. И нет у нее своей воли. А мнила ведь, что спасет княжича и защитит родную деревню! Куда там! Ее бы кто защитил…

Она сделала еще шаг и поняла, что падает.

– Не могу больше… – Слова больно рвали зачерствевшее горло. – Не могу…

Влас и Шатай разом поймали ее под локти, не дав распластаться на земле.

– Нэльзя останавливаться, аэрдын. Будэт хуже.

Княжич хоть и кивнул, но вслух согласиться со шляхом не мог и ядовито усмехнулся:

– Куда уж хуже?

Степняк одарил его уничижительным взглядом, но поберег силы и отбрехиваться не стал. Он пальцами зачесал назад взмокшие волосы и облизал губы. Нехотя признался:

– Рэбенком мэня нашли на границе Пустой зэмли. И я был жив, а с собой имэл воду. Гдэ-то здэсь есть источник, я знаю… Чувствую, что есть.

От жажды у Крапивы пересохли даже глаза. Она вся была как измученный жарой хрупкий росток, слабеющий с каждой пройденной верстой. Однако, в отличие от княжича, со шляхом не спорила.

– Я тебе верю, – робко улыбнулась девица. – Мы обязательно найдем родник. Только давайте… отдохнем самую чуточку… и пойдем дальше…

– Нэльзя, аэрдын. Остановишься – и стэпь сожрет тэбя!

– По-моему, она уже нас сожрала, – мрачно подметил Влас. – И теперь переваривает…

Если степь была живым существом, то в Пустых землях находилось ее брюхо. Крапива слышала стоны умирающих трав, нутром ощущала, как корежатся их корни. Ее ужас мог бы разделить лишь тот, кто бродил по ратному полю после битвы, внимая стонам раненых.

– Простите. Простите, я хотела помочь. Так хотела… – Ноги отнялись, и Крапива осела на землю. – Вы идите… Я догоню… Вы, главное, до Тяпенок…

– Вставай, аэрдын! Нэльзя…

Влас приставил ладонь ко лбу, закрываясь от солнца. В который раз он всматривался в даль, но не видел ничего до самого горизонта, обманчиво близкого.

– Она не встанет, – сказал он и поднял лекарку на руки.

Та заупрямилась:

– Нет, пусти! Тебе нельзя! Ты ранен…

– Я полон сил, Крапива.