— Вань, чего это?

Дверь нашей комнаты распахнулась без стука. На пороге — женщина в наспех накинутом на ночную рубашку платке, простоволосая, круглолицая, в глазах слезы. Немолодая, лет сорока, но сейчас без возраста, как все люди в беде. Над ней вспыхнула строка:

МАРИЯ ФЁДОРОВНА СИНЕЛОБОВА. Ур. 3.[родство: мать] · [состояние: паника]

— Ваня! Лёва! — Голос её сорвался в торопливый шёпот. — Вставайте, вставайте, родненькие!

За её спиной коридор уже был полон чужими. Я видел их через дверной проём — форма, синие петлицы, портупеи, сапоги. И у стены, лицом к обоям, с заведёнными за спину руками, стоял человек. Немолодой, в майке и штанах с подтяжками, босой на холодном полу. Над ним — строка, и от неё у меня встряхнуло все внутри:

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ СИНЕЛОБОВ. Ур. 7.[родство: отец] · [состояние: арестован]

Уровень семь. Выше всех в этой квартире. Я ещё не знал точно, что значат эти цифры, но одно понял сразу: высокий уровень тут не спасал. Наоборот. Я быстро накинул штаны, что висели сложенные на стенке кровати,

В комнату шагнули двое. Первый — грузный, с тяжёлым невыразительным лицом, папка под мышкой. Над ним:

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ СЕЗИН. Ур. 6.

Второй, помоложе, востроносый, с цепким шарящим взглядом. Тоже нквдэшник, с уровнем 4. За ними в коридоре маячил третий, всего второго уровня и еще один, в штатском. Его цифры вообще не высвечивались, были скрыты «изморозью». А у стенки жались двое помятых мужичков в наспех надетых пальто, отводя глаза. Над этими двумя висели единички уровня и надпись [понятые]. Похоже, соседей подняли среди ночи, чтоб всё было по правилам, чтоб потом подписали, что изъято согласно описи.

— Граждане, — ровно сказал грузный, не повышая голоса. — Оставаться на местах. Производится обыск на основании ордера. Молодой человек — встать.

Он смотрел на меня. Я не сразу понял, что это ко мне, — а потом чужие сильные руки уже вздёрнули меня с постели. Востроносый заломил мне локти за спину быстро, привычно, без злобы — как мешок ворочают. Я не сопротивлялся. Тело хотело рвануться, инстинктивно, но я задавил порыв — рыпнешься, и всё, конец, не разбираясь. Мать вскрикнула, кинулась было:

— За что⁉

— Гражданка. На место. — Востроносый даже не обернулся. Меня выволокли в коридор и поставили к стене, рядом с отцом, лицом к обоям. Холодные доски пола под босыми ступнями, сквозняк по щиколоткам… И заведённые за спину руки. Прямо перед глазами — цветочек на выцветших обоях, повторяющийся, глупый. Чую, я его потом всю игру буду его помнить.

— Ваня, слушай меня внимательно!

Отец стоял рядом, в полуметре, я слышал его дыхание — частое, неглубокое. И в очередной раз поразился детализации Красного кода. Опера отошли вглубь комнаты, к столу с протоколом; в коридоре, кроме нас двоих у стены, на секунду никого не осталось — только спины, склонённые над разорёнными ящиками.

И отец заговорил. Одними губами, почти без голоса, не поворачивая головы:

— Ваня. Ванечка. Ты слышишь меня?

— Слышу, — так же, углом рта, выдохнул я.

— Не бойся. Слышишь? Не смей бояться. — Голос дрожал, но он держал его в узде. — Это ошибка. Чудовищная ошибка, Сталин разберется. Я ни в чём… я всю жизнь честно… — Он сглотнул. — Надо дозвониться. Авелю Сафроновичу. Енукидзе. Телефон есть в моем ежедневнике.

— Они его сейчас заберут

— Точно. Тогда запоминай цифры. К 1–23–45

— Запомнил — ответил я, недоумевая, как набирать на телефоне букву.