38… 37…

А сзади, из слухового окна чердака, уже лезли.

— Сто-о-ой! Стой, сука-а!

Сезин. Голос сорванный, злой. За ним — топот по чердаку, ещё двое или трое. Луч фонаря шарахнул по скату, по трубам, поймал меня, ослепил.

И тогда я увидел — не тупик. Через провал переулка, ниже метра на полтора, лежала соседняя крыша. Перепрыгну? А если разбежаться? Узкий переулок, метра три. Может, три с половиной.

С бустом — прыгну.

Я разбежался по коньку, по заиндевелой жести — «удвоенные» ноги держали, как кошачьи, — и прыгнул. Переулок распахнулся подо мной чёрной пропастью, ветер ударил в лицо, и время, растянутое бустом, дало мне прожить этот полёт весь, по сантиметру, — а потом жесть грохнула под подошвами, я упал на четвереньки, проехал по льду, зацепился за трубу. Живой.

Сзади заорали. Грохнул выстрел — первый. Пуля вжикнула где-то выше, с визгом срикошетила от кровли. Я не оглядывался. Вскочил и побежал по коньку, пригибаясь, а за спиной хлопало и вспыхивало: они лезли следом, они прыгали — кто-то из них тоже решился, я слышал грохот приземления, мат, топот. Сезин гнал их вперёд, как гончих.

Крыши Москвы стелились передо мной в звёздном свете — горбатые, обледенелые, в трубах, в голубятнях, соединённые в бесконечный лабиринт. Я бежал, прыгал через коньки, скатывался по скатам, тормозя каблуками о жёлоба. Пули свистели — они стреляли на бегу, не целясь, но их было много, и свист этот, тонкий, злой, каждый раз продирал до костей. Одна цокнула в трубу прямо перед лицом, брызнула кирпичной крошкой.

29… 28…

Очередной провал — переулок шире прежнего. Я прыгнул, долетел, покатился. Сзади — крик. Не мне: один из преследователей, прыгнув следом, не долетел или поскользнулся на кромке — короткий, страшный, обрывающийся вопль, потом глухой удар внизу. И тишина на секунду, и мат Сезина, и снова выстрелы, ещё злее.

Система вспыхнула гроздью:

Преследователь выбыл. Осталось: 3.Достижение: '…Внимание: уровень Риска повышен до…

Некогда! Смахнул, не читая. Плечом вперёд, через конек, вниз по скату, вверх по следующему.

И тут меня ударило.

В левое плечо — будто с размаху ткнули раскалённым ломом. Меня крутануло, ноги разъехались на льду, и я грохнулся на скат, поехал вниз, скребя ногтями по жести, зацепился за какой-то крюк. Боль пришла на полсекунды позже удара — вспыхнула, разлилась от плеча по всей левой стороне, горячая, мокрая. Подстрелили! Полное, сука, погружение! Меня подстрелили, по-настоящему, и болело реально. Все как обещал куратор, чтоб его…

В углу зрения тревожно замигало:

Здоровье: 7 → 5. Ранение: огнестрельное, левое плечо. Кровотечение: активно. Здоровье: 5 → 4…

Цифра таяла на глазах. Кровь уходила, и с ней уходили очки — те самые, в которые я вложил почти все трудодни. Я лежал на обледенелом скате, хватая воздух, и в глазах плыло.

Всё. Это конец. Заработал маме на имплант…

19… 18…

Буст догорал. А впереди — я видел, вывернув голову, — лежала последняя крыша этого квартала. Дальше дома обрывались: широкая улица, не переулок, а настоящая улица. Но до той крыши было далеко. Безнадёжно далеко для человека с дыркой в плече. Метров пять, если не все шесть.

Сзади скребли и топали. Ближе.

— Где он?

— Ищите!!

Надо справиться. Надо, Лёха, надо, вставай!

Я поднялся. Как — не знаю. Правой рукой оттолкнулся, левая висела, полушубок на плече набух тёмным. Разбег по коньку — каждый шаг отдавался в плечо белой вспышкой, — жёлоб, кромка,

8… 7…

Прыжок!

На последних цифрах буста тело выложило всё, что в нём оставалось удвоенного.