Моего звали Аркадий Петрович. Немолодой, аккуратный, в сером костюме, с лицом человека, который тридцать лет подписывает чужие бумаги и давно ничему не удивляется. Не визионер, не Глеб — рабочая лошадка процесса. Он усадил меня, налил воды, и заговорил ровно, без огонька, будто читал инструкцию, которую знал наизусть. Объяснял, как всё устроено технически, что можно, чего нельзя, что я почувствую. Голос усыпляющий, доверительный. После Глеба с его фейерверком этот серый человек вызывал даже какое-то облегчение — он хотя бы не пытался мне ничего продать.

Подписали трудовой договор. Настоящий, с печатями, на бумаге и в планшете разом. Я листал его и сначала скользил глазами, а потом дошёл до приложения со шкалой выплат — и завис.

Двадцать миллионов, которыми заманивали всю эту тысячу у входа, полагались только тем, кто продержится в игре ровно год или дольше. Год внутренний. А дальше шла таблица, и таблица была людоедская. Умер на первой неделе — копейки, унизительные, на такси до дома хватит. Вышел сам, не выдержал, нажал стоп — чуть больше, но всё равно слёзы. Деньги начинались где-то с полугода прожитого и резко, по экспоненте, взлетали к финишу. Чем дольше живёшь — тем дороже каждый следующий месяц. Они платили не за работу. Они платили за то, чтобы ты не выходил. Чтобы держался зубами, даже когда очень захочется наружу. Я смотрел на эту лесенку и понимал: она спроектирована так, чтобы человек терпел до последнего. До самого последнего.

И это была ещё не вся засада.

К договору шла страховка. Если со мной что-то случится в капсуле, в игре семье выплачивается компенсация 7 миллионов за травмы, 10… за смерть. Да, именно так. Во-вторых, Аркадий Петрович буднично, тем же ровным голосом что и ранее, объяснил, куда именно высаживают тестеров. Не в уютный брежневский застой. Не побренчать на гитаре песнями из будущего у костра — за такое, усмехнулся он одними губами, не платят, это никому не интересно. Тестеру нужны экстремальные условия, нагрузка, край. Поэтому периоды — самые жёсткие, какие были у страны. Он перечислял, загибая пальцы, и список выходил страшный: Гражданская война. Советско-польская. Бои у Хасана, Халхин-Гол. Финская. Потом Великая Отечественная. Война с Японией. Афган. И отдельной строкой — можно было, если кто хочет, выбрать годы сталинских репрессий. Он сказал это так спокойно, будто предлагал выбрать начинку для пиццы.

— Мне что, прямо сейчас выбирать? — спросил я.

— Нет-нет. — Он качнул головой. — Это можно сделать уже в игре. Но сам конкретный период — месяц, дата, плюс локация выбираются рандомно, в зависимости от множества показателей. Загрузки серверов, билда игры и так далее.

— То есть повезёт — застану затишье? Не повезёт — окажусь в окопах, в самой гуще?

— Да, именно так — кивнул куратор — Тут уж как лягут карты.

— А тело? Я в каком теле буду?

— Подберут под ваши параметры. Вам девятнадцать? Будет паренёк примерно ваших лет, плюс-минус. Похожий. — Он позволил себе сухую шутку: — Никаких, знаете, мальчик в девочку и обратно. Не волнуйтесь, всё по-человечески.

— Болевые ощущения?

— Полные — куратор развел руками — Нам надо тестировать механику игры.

Вот зачем они изучали так пристально сердечно-сосудистую систему.

— Звонки, сообщения с реальным миром возможны?

— Увы, нет. У вас же мю-волны мозговые будут на пике, вы просто не сможете общаться по обычным каналам связи. Внутриигровой чат пока только разрабатывается, связь через ИИ. Можно будет отправлять письма и на почтовые сервера в нашу, так сказать, современную реальность. Кстати! Внутриигровую валюту можно будет при выходе из системы обменять на рубли.

— По какому курсу?

— Этого я сообщить не могу, обменные операции тоже пока разрабатываются, курс будет установлен чуть позже.