Это тезка разболтал морячкам уже. Да еще и приврал по Иосифовича Виссарионыча. Или это Пана экспромт?

Три пары глаз внимательно на меня уставились и видимо я прошел фейс-контроль.

Уговорили. Катер подвалил к соседней пристани, и девушкам, повизгивающим и цепляющимся за руки, мы помогли перебраться на борт — со смехом, с суетой, с шутливой галантностью. Пан подавал руку блондинке, Сверчков — мелкой, а я голубоглазой. Морячки суетились, вынесли раскладной столик, быстро накрыли его. Нехитрая закуска, наша водка, нашлась и бутылка молдавского вина для барышень.

— Ну, братцы, а делить-то как? — тихо озадачился тезка, когда дамы ушли мыть руки вниз. — Нас пятеро, а барышень трое. Не сходится арифметика.

— А по-флотски! — подмигнул Пан. — Кто смел, тот и съел! Ты, сухопутный, не суетись, девчонки сами выберут, тут наш номер третий.

Второй из морячков нырнул в каютку и вынес патефон — старенький, с раструбом, — поставил на ящик, покрутил ручку, опустил иглу. Зашипело, и над водой, над тарахтящим катером, над смеющейся компанией поплыла музыка.

И меня как ударило.

Та самая мелодия. Тот самый мотив, что мы играли с Ольгой в четыре руки на её стареньком «Беккере», в тот вечер, когда всё началось между нами, — я узнал его с первых тактов, и внутри всё оборвалось. Ольга. Рыжие волосы, тихая квартира на Полянке, её руки на клавишах, её смех, её тепло. Женщина, которую я бросил, не простившись. Дойдет ли письмо? Простит ли? Она сейчас там, за тысячу вёрст, одна, не знает, жив ли я, ждёт или уже похоронила… А я тут, на катере, под ту же музыку, с чужими девушками, с водкой, с новым чужим именем. Меня захлестнуло стыдом и тоской так, что перехватило горло, и веселье вокруг вдруг стало далёким, ненастоящим.

* * *

Как отошли подальше от берега, за мол, волнение усилилось. Не шторм, конечно, так, свежая зыбь, — но катерок стало ощутимо качать, поднимать на волне и ронять, поднимать и ронять, и вот тут моё нутро, разомлевшее от водки и сытости, вдруг взбунтовалось. К горлу подкатило, во рту стало кисло, лоб покрылся холодной испариной. В углу зрения не замедлило выскочить издевательское:

Эффект: «Морская болезнь» (лёгкая).— Тошнота, координация снижена. Накладывается на «Лёгкое опьянение».Проходит при адаптации либо на суше.

Только этого не хватало. Опьянение плюс качка — гремучая смесь, и я с ужасом представил, как блюю за борт на глазах у всей чесной компании в первый же вечер. Позорище. Командир Ковалёв, гроза румынской границы, травит харчи, не отойдя от берега. Я вцепился в борт, задышал ровно, глубоко, уставился на далёкий неподвижный горизонт — где-то читал, что так легче, — и потихоньку отпустило, отступило, улеглось. Держись, сухопутная твоя душа!

Морячки между тем чувствовали себя как дома — качка им была нипочём. Они сноровисто разлили ещё, притащили откуда-то скамеечки, раскладные табуреты, устроили на палубе целое застолье. Кто-то сменил пластинку на патефоне, и над водой поплыло другое — протяжное, морское, старое: «Раскинулось море широко». Девушки подхватили, запели вполголоса, вразнобой, но душевно, и песня эта, тягучая, про кочегара, что умер в чужом море, легла на вечер, на стальную воду, на закат так, что защемило.

Голубоглазая присела рядом со мной на скамейку, куталась в наброшенный кем-то бушлат. Вблизи она была ещё необычнее: белейшая кожа, синеватый отлив тяжёлых тёмных волос, яркий рот, и голубые глаза смотрели прямо, спокойно, изучающе.

— Зоя, — сказала она просто.

— Николай, — назвался я чужим именем, уже привычно.

— А чего вы такой невесёлый, Николай? — спросила она, склонив голову. — Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный.