— Зоя, — сказала она просто.

— Николай, — назвался я чужим именем, уже привычно.

— А чего вы такой невесёлый, Николай? — спросила она, склонив голову. — Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный. На таком-то празднике жизни…

Не рассказывать же ей про дебафы, про тошноту, про мёртвого командира, про Ольгу и чужое имя. Я усмехнулся, кивнул на море.

— Да вот, к морю не привыкну никак. Сухопутный я человек. Качает — а мне непривычно.

— Первый раз на море, что ли? — удивилась она.

— Первый, — честно признался я.

— Надо же. — Она разглядывала меня с любопытством. — А правда, что говорят, будто вы Сталина видели? Пантелей говорил.

— Наврал он, — я мотнул головой. — Присочинил для красного словца. Не видал я Сталина.

— А Ворошилова?

— И Ворошилова не имел возможности лицезреть. Не мой уровень, Зоя. Я командир взвода, где мне до вождей.

Она засмеялась — негромко, тепло.

— А могли бы и соврать. Кто б проверил? Девушкам-то приятно, что рядом герой, который вождей видал.

— Мог бы, — согласился я и внимательно посмотрел на неё. — Только вы, мне кажется, враньё сразу раскусите. Умная вы и глубокая, Зоя, это видно. Соврал бы — вы бы поняли, и весь интерес ко мне пропал бы.

Это была лесть, заход с козырей, — но и не совсем лесть. Она и правда смотрела так, будто видела насквозь. Зоя чуть приподняла бровь, взглянула на меня с новым, неподдельным интересом.

— Ишь ты. — Она усмехнулась. — А ведь верно. У меня обычно как: парень начинает хвост распускать, петушиться, заливать — и всё, скучно, видно же за версту. А вы вон какой — загадочный, грустный, вождей не видали и не хвалитесь. Редкий экземпляр.

Она замолчала. Надо сокращать дистанцию

— Давай на ты, Зоя? Тебе сколько лет?

— Давай. А про возраст спрашивать дам некультурно!

О как… Отбрила.

— Это только тех дам, которые вышли из возраста — пошутил я.

Зая улыбнулась, покачала головой.

— Тебе бы не в краскомы, а в репортеры. Языкастый!

Кто-то провозгласил очередной тост — за море, за красивых девушек, за Красную Армию, — мы чокнулись, выпили. Один из морячков, разохотившись, вытащил снасти — короткие удочки, леску с крючками, — и, нацепив наживку, забросил прямо с борта.

— Сейчас кефали надёргаем! — пообещал он азартно. — Или окуня. У нас и мангал забортовой есть, и дровишки. Пожарим — пальчики оближете. Свежайшая, прямо из моря на угли!

Веселье потекло дальше, а мы с Зоей потихоньку выбрались из общей кучи и перебрались на нос катера, где было тише, только ветер и плеск, и разговорились по-настоящему.

Оказалось, Зоя — художница. Пишет декорации при кинофабрике, той самой, одесской, где снимают кино: задники, павильонные виды, расписные полотнища — целые миры на холсте и фанере, которые потом попадают в кадр. Работа ей нравилась, она рассказывала про неё с тихим увлечением — про то, как из ничего, из красок и досок, родится на экране то дворец, то степь, то море. Я слушал и думал, что вот она, оказывается, кто: та, кто мастерит иллюзию, рисует ненастоящее, что выглядит как настоящее. Мне ли, живущему внутри самой большой иллюзии, было этому не подивиться.

А потом она сказала — просто, без надрыва, глядя на тёмную воду:

— Я тебе сразу сказать хочу, пока мы вдвоем. Я «лишенка». Мой отец из бывших, офицер. Германскую прошёл, поручиком. А теперь на поселении, выслали. — Она пожала плечами, но за этим спокойствием я расслышал старую, вросшую боль. — Так что со мной осторожно надо, а то и тебе достанется заодно.