Эффект: «Лёгкое опьянение» (действие временное).— Скорость −1, Интеллект −1, координация снижена.— Настроение повышено, тревожность снижена.Проходит само. Продолжение приёма усилит эффект.

Я усмехнулся про себя. Ну спасибо, что предупредили. Забавно: игра пьянку оцифровала, повесила дебаф — минус к соображению и ловкости, плюс к настроению. И приписка: «продолжение приёма усилит эффект». То есть не будешь махать рюмку за рюмкой — быстро отпустит, а начнёшь догоняться — развезёт по-настоящему, со всеми вытекающими.

И это было странно. Ведь распитие грузинского вина с Ольгой никакого дебафа не дало. Может дело в уровне алкоголя? Запросил Тима. И тот ответил, причем бесплатно. У игры была целая плавающая шкала алкогольных дебафов. Их выдавали за объем выпитого, крепость, учитывался и рост/вес потрябляющего, даже закуска. Вот это уровень, вот это проработка!

Понятно. Значит, пить буду аккуратно, для веселья, а не до поросячьего визга, — мне завтра в восемь как штык, да и в стельку пьяный командир Ковалёв никому не нужен.

Тепло разлилось по телу, отпустило что-то внутри, зажатое неделями страха, — и стало легко, хорошо, бездумно.

А тут уже пришла пора отчаливать.

Глава 28

Отчалили. Катерок затарахтел движком, отвалил от причала и пошёл вдоль набережной — тарахтя, подпрыгивая на мелкой волне, обдавая нас брызгами и запахом моря, соляра, водорослей. Вечерело, солнце садилось в море, окрашивая воду в розовое и золотое, вдоль берега зажигались первые огни, и по набережной, по бульвару наверху гуляла нарядная публика — а у самой воды, по нижней прогулочной дорожке, фланировали девушки.

Пантелей мигом оживился. Поправил бескозырку, проверил начищены ли ботинки. Потом начал подводить катер поближе к берегу и принимался зубоскалить, окликать гуляющих барышень — с прибаутками, с солёными комплиментами, с приглашениями прокатиться с ветерком. Те в основном фыркали, отворачивались, показательно ускоряли шаг, кто-то смеялся, кто-то отбривал в ответ так, что морячки только крякали. Пару раз его отшили с таким одесским остроумием, со всем этим «Шо вы мне имеете сказать?», «Оно вам надо?», что мы все хохотали, и он сам первый.

А потом на дорожке показались три девушки — под ручку, все трое разные, и все хороши по-своему. Одна — статная, высокая блондинка с тяжёлой косой, уложенной короной, полная, белотелая, из тех, что зовут кровь с молоком. Другая — маленькая, юркая шатенка, с задорным мальчишеским лицом и быстрыми глазами, тоненькая, вертлявая. А третья… Я даже чуть не протер глаза, разглядывая ее.

Смоляные, иссиня-чёрные волосы — гладкие, с почти синим отливом на свету, да еще коротко стриженные, «а-ля гарсон». При этом кожа — очень белая, прозрачная, без румянца, будто светящаяся изнутри, с голубоватыми жилками на висках и запястьях. Контраст чёрного и белого был как на старой фотографии или на портрете кисти Серебряного века. Единственное, что выделялось на лице — голубые глаза и… губы. Полные, красные… Да еще специально ярко подведенные алой помадой. Ну и фигура. Тут тоже было на что взглянуть. Длинные, стройные ноги, тяжелая грудь под лопающейся блузкой.

— Дашка! — заорал Пан, замахав рукой. — Дарья Степановна! Кому говорю!

Статную блондинку, оказалось, он знал — Даша, из портового управления, машинистка не то секретарша. Она узнала его, подбоченилась, крикнула что-то насмешливое в ответ, девушки остановились у парапета, завязалась перекличка — морячок сыпал остротами, девушки отбивались со смехом, и через минуту-другую лёд был сломан, все улыбались, и языкастый уже уговаривал их спуститься, прокатиться, вечер-то какой, море-то какое, а компания приличная, вон, командиры Красной Армии, культурные люди, один прибыл из самой Москвы.