Он поднял глаза.

— Если он пойдёт на разрыв Версаля — открыто, в марте или апреле, — это меняет всё положение в Европе. Всю расстановку. И тогда многое, что мы с вами планируем на пять лет, придётся планировать на два. Ви это понимаете?

— Понимаем, товарищ Сталин, — за всех ответил Литвинов.

— Идите.

Они поднимались, собирали бумаги, а Сталин сидел, не глядя на них, и ладонь его так и лежала поверх листа, который он никому не показал.

Дверь закрылась. Дым слоился под потолком.

И всё погасло.

* * *

Я лежал в темноте казарменной комнаты и не мог понять, где я и кто я.

Сначала — потолок. Опять он, как в ту первую ночь у Синелобовых, только этот был низкий, белёный, с косыми тенями от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь незанавешенное окно. Снова пахло сапожной ваксой, хлоркой. Где-то в темноте кто-то ровно, обстоятельно храпел.

Голова гудела. Не болела — именно вибрировала, как трансформаторная будка, и в этом гуле ещё доплывали обрывки: зелёное сукно, слоистый дым, тихий голос с тягучим акцентом и трое за столом, которых огорошили вопросом.

Одесса. Штабное общежитие. Я — Николай Ковалёв. Который на самом деле бета-тестер Алексей Рублев. Нет, не потомок того знаменитого живописца, однофамилец.

Я сел на койке, спустил босые ноги на холодный крашеный пол и потёр лицо ладонями. Спал я, судя по всему, часа четыре, часть сна просидел в чужом кабинете.

Значит, вот как… Сталин запустил мое письмо в работу, собрал совещание. Выясняет — правда ли. Дал своим неделю все разузнать.

Я вызвал интерфейс — по привычке, чтобы зафиксировать, — и наговорил в конвертик короткий репорт: сон, состав участников, суть. Отправил в пустоту.

Часы на тумбочке соседа показывали без четверти шесть.

И тут за окном, во дворе, ударил горн. «Ту-ту-Ту-ту!»

И следом по коридору раскатился голос, поставленный так, что его было слышно, наверное, на бульваре:

— Па-адъё-ом! Строиться на физзарядку, форма — по пояс!

Соседняя казарма с комендантной ротой взорвалась. Заскрипели койки, кто-то застонал, кто-то матюгнулся вполголоса, и через минуту по коридору уже метались люди в исподнем, ища портянки, натягивая галифе, застревая головой в нательных рубахах. Я вскочил вместе со всеми — «Строевая выучка» щёлкнула в голове, подсказала руками, что и в каком порядке, — и уже через пару минут стоял, обтираясь холодной водой над жестяной раковиной в умывальной комнате, локоть к локтю с чужими мокрыми спинами.

Ко мне подошел усатый старшина, спросил побегу ли я со всеми на физзарядку.

— Обязательно!

Сила и скорость сами себя не прокачают. И как говорится, пока мы спим, наши враги апают уровни.

Вода была ледяная. Гул в голове от неё отступил и спрятался куда-то за уши.

Во дворе штаба нас построили по росту в две шеренги. Комендантский взвод в основном — молодые, стриженые, розовые от холода молодые красноармейцы, — а с краю пристроились мы, приезжие: я, ещё один краском из командирского общежития.

Перед строем прохаживался другой старшина. Крепкий, коренастый, с обветренным лицом и той особой старшинской выправкой, при которой человек как будто состоит из одних углов. Голос у него был лужёный.

— Равняйсь! Сми-ирно!

Строй хрустнул и застыл. Я успел за долю секунды до, поймав общее движение боковым зрением.

— Напра-во! На месте шаго-ом марш!

Пошли на месте — сто пар сапог по мостовой, ровно, гулко, отдаваясь в стенах соседних зданий.

— Бего-ом марш!

И побежали.