Пожары возникали словно сами по себе, и горели останки прежней жизни очень быстро — огонь охватывал широкие пространства, испаряя реки и озёра, превращая в пепел целые леса. На месте пастбищ оставались голые проплешины, пашни погибали. Даже деревянные жилища пожирала какая-то неведомая нечисть, которой доныне никто не знал. Жизнь на прежних местах стала невозможна, и люди покидали свои земли и уходили прочь. Первыми сдались деревенские жители: бессмысленно стало засевать землю, поскольку урожай снимать не получалось. Если не пожрут орды чёрных червей, то подгрызут корни белые личинки, которыми буквально кишела плодородная земля. Когда не оставалось пищи, те и другие ползли на поиски пищи, и тогда все дороги и все равнины, и леса оказывались под слоями жирных, отвратительных червей — чёрно-белые полосы двигались от горизонта до горизонта. Они забили реки своими мёртвыми останками, и отравили рыбу. Птицы не хотели их клевать и покидали землю, улетая куда-то прочь, и много-много тушек умерших от голода пернатых лежали кучами по всем местам — на них пировали жирные реснитчатые черви.

Участились набеги диких зверей — их словно поедала изнутри и снаружи какая-то болезнь. Животные пытались найти пищу в закромах деревенских домов, но там тоже было пусто. Жители городов закрылись за своими стенами, поскольку обмен с деревней всё равно прекратился — так они пытались защититься от наступления голодного зверья и нашествий червей и личинок, которые, к счастью, не умели ни летать, ни ползать по каменным стенам. Но от нападения птиц спасали только крепкие черепичные крыши. Есть павших птиц было невозможно: мясо было тронуто болезнью. Тысячи и сотни тысяч птичьих тушек было выкинуто с городских стен, отчего под ними образовывались свалки, в которых плодились пожиратели мертвечины. Потом туда же стали сбрасывать покойников, поскольку погребать их было бесполезно и небезопасно: страшные ночные орды свирепых падальщиков разрывали могилы на погостах.

День и ночь на городских стенах и улицах пылали смоляные факелы, отгоняя нечисть и убивая заразу. В конце концов, горожан прикончили болезни и голод, а оставшиеся покинули свои дома и ушли, как и крестьяне, кто куда. К тому же, подземные источники иссякли, реки измельчали, словно что-то поедало землю изнутри, как птицу — болезнь. Вот и Ровник, деревенский староста, теперь ведёт своих людей на поиски мест, где ещё можно жить.

Земля опустевает, и куда пропадают люди, не всегда известно. Они снимались с места целыми селениями и даже городами. Одни уплывали за море, пока оставались корабли, и пока вода не отступила от берегов — судьба их неизвестна. Многие погибли от болезней, многих сожрали жажлоки и пласкаты, похожие на кожаные одеяла, змеевники похищали детей и страшные ночные кровопийцы, похожие на помесь пиявок и тараканов, заползали во рты спящим людям, пожирая их изнутри целую неделю. Таких больных приходилось бросать, потому что в них развивался целый рассадник таких тварей, и оставаться рядом с ними было смертельно опасно. Самое разумное было убить такого человека и сжечь его тело, и людям приходилось быть жестокими к себе подобным.

Всё это рассказывали Лёну люди в то время, пока делали своё дело: резали и связывали толстые ветви, сооружая внешние ограждения. Было выбрано место среди высоких деревьев, которые пока ещё крепко стояли на земле. Ветви их переплетались, заслоняя стоянку от нападения сверху — крылатые змеевники побоятся сунуться в скопление веток с обломанными концами. Засохшие лесные лианы имели гибкую древесину — в такую длинную кишку втыкались острые колючки, и всё это вплеталось в плетень. Три линии обороны защищали отряд — лес по-прежнему был другом людям и даже после своей смерти помогал им.

Труднее было с жажлоками — эти сумасшедшие твари не чувствовали боли и не имели мозга, поэтому и были так страшны. Они шли напролом, ведомые лишь инстинктом насыщения — для них пробить колючую преграду не стоило ничего.