Когда к нам снова подошел Прегер, она протянула ему руку, сказав:

— Мистер Прегер, я хочу попрощаться. Может быть, сегодня последний день, когда мы видимся с вами.

— Почему… Почему вы нас покидаете, дитя? — спросил он, видимо не вспомнив ее имени.

— Ну… — она беспокойно поглядела на Коннора, — я нашла работу в Дублине, и выходить мне через две недели.

— Дэйзи уходит не по собственному желанию, — вставил Коннор. — Это я попросил ее найти другую работу. Мы не можем позволить себе пользоваться ее услугами. Как бы мало мы ей ни платили и как бы она ни украшала это место, мы все же не можем себе этого позволить.

— Но кто же останется здесь и будет присматривать за всем?

— Публика не будет сюда приходить, — ответил Коннор. — Я закрываю музей. Мы не можем его содержать — вот и все.

— Но что же будет с коллекцией?

— Я просто оставлю ее здесь, что же еще? Здесь безопаснее, чем в Мирмаунте, как я уже говорил Море. А что будет потом — кто знает? Решать это не мне одному. — Он поглядел на часы. — Я думаю, нам пора идти. Скоро будет сигнал на обед, и люди останутся очень недовольны, если не увидятся с последней из рода Шериданов. Они хотят показать, на что способны. — Он нетерпеливо раскрыл перед нами дверь, словно желая поскорее уйти из музея, который был создан на деньги Прегера.

Никакие объяснения Брендана, Коннора или Прегера не подготовили меня к тому, что я увидела на стеклодельном заводе. Мы словно вошли в какой-то старинный и загадочный средневековый мир. Заводское помещение освещалось только огнем печей. В полумраке двигались туда и сюда фигуры рабочих, и сначала я не заметила в их движениях закономерности и ритма. Мне хотелось попросить, чтобы они двигались помедленнее, чтобы я могла понять связь между их действиями и объяснениями сопровождавшего меня Коннора. Постепенно я стала понимать, что они должны двигаться в определенном ритме, чтобы форма изделия, полученная с помощью стеклодувной трубки или понтии, могла сохраниться в течение нужного времени. Я почувствовала себя маленькой в этом мире огня и расплавленного стекла, и мне захотелось прижаться к Коннору или Прегеру, которые шли рядом. Я не решалась приближаться к «папаше», который, сидя на кресле, промерял и обрабатывал изделия. Несколько бригад работали с одной печью повторного обжига, чтобы довести изделия до готовности. Брендан говорил мне, что мастера в шутку прозвали эти печи «дверями славы». Глядя на печи и на раскаленные шары, появлявшиеся из стеклодувных трубок, мне хотелось закрыть глаза, и я с трудом удержалась от этого. Я почувствовала себя зрительницей сложного и трудоемкого действия, в деталях которого непосвященный разобраться не мог, а видел лишь некую общую картину «огненного бала», созданного искусством и опытом всех этих людей. По мере готовности той или иной вещи Коннор подзывал одного за другим «папаш», руководивших бригадами, и представлял их мне. Они немного стеснялись, протягивая свои натруженные руки, но каждому из них было приятно обменяться со мной рукопожатием. Они поглядывали то на меня, то на Коннора и Прегера, будто пытаясь определить, есть ли новая надежда на возрождение завода. Прегер имел деньги, а я была представительницей семьи Шеридан, родной внучкой человека, который учил ремеслу некоторых из них. Многие также помнили, что Лотти приходила сюда в сопровождении тех же двоих людей. Конечно, за обедом и потом, когда эти люди разойдутся по домам, будет много разговоров о моем возвращении.

Тут раздался сигнал на обед.

— Резку и полировку стекла посмотрите в другой раз, — объявил Коннор. — Я скажу людям, что вы сюда еще вернетесь.