Карен выглядела совершенно спокойной — и абсолютно чужой. Бледное усталое застывшее лицо — ни улыбки, ни глаз, вспыхнувших радостью при его появлении — ничего. Казалось, она напряженно вглядывается во что-то, невидимое никому, кроме нее. Дел не решился подойти поцеловать ее, как обычно — реакция, скорее всего, была бы негативной. Разговаривала она с ним только по делу, сухо и бесстрастно.

На вопрос, что происходит с Томми, спокойно объяснила:

— Он просто не привык быть один. А я не могу заставить Манци делать то, что она не хочет.

Ужин был подан без обычной улыбки и ласковых слов и показался Делу каким-то пресным. Он даже хотел отказаться от еды, но потом не стал — все-таки хотя бы в эти минуты Карен сидела напротив него, подходила совсем близко, накладывая ему добавку, и на миг, чувствуя ее тепло и нежный запах волос, можно было представить себе, что все в порядке...

Весь вечер он играл с Томми. Стоило ему обратить на мальчика внимание, как тот сразу же успокоился, перестал плакать и заулыбался. Похоже, что Карен была права — ребенок действительно не хотел быть один.

Кошка по-прежнему крутилась вокруг Карен, даже когда та мыла посуду, сидела рядом на столе и только морщилась, когда на нее попадали брызги.

Слова Карен: «Ты с ним общаешься едва ли пять минут в день!» были обидны и несправедливы. Только в последнее время, замороченный своими хлопотами, Дел действительно мало играл с сынишкой — правда, это «последнее время» длилось уже почти месяц.

Но сейчас, обласканный отцовским вниманием, ребенок расцвел: хохотал, визжал, предлагал Делу очередное свиное ухо, кусался — довольно сильно — и говорил что-то невнятное, но явно дружелюбное. А глаза у него были действительно темно-карие — как ни смешно, Дел никогда раньше не обращал на это внимания.

Они долго возились на ковре, пока Томми не устал и не уснул почти внезапно, как умеют только маленькие щенята и младенцы, удобно пристроившись на животе у отца и вцепившись ему в футболку обеими руками. Дел не стал вставать — лежал, продолжая поглаживать его, и думал о том, что же будет дальше.

Утром, в пылу разговора, он сказал Карен, что виноват только в одном — в том, что не сказал ей про смерть Томми. В этом он был, действительно, виноват — но, как сам понимал теперь, не только в этом.

Само собой, он не должен был так поступать! Нужно было сразу же поехать домой, рассказать, провести с Карен хотя бы несколько часов — и черт с ней, с работой! Он получил известие в обед — как раз тогда, когда Карен вернулась из бассейна, когда узнала про его якобы измену. Если бы в ту минуту он пришел домой! Да и идиотской истории с помадой тогда бы не было...

А он не сумел даже выполнить последнюю просьбу Томми — не смог оказаться рядом, когда Карен это было так нужно! И не смог защитить ее от этой сплетни...

Чем дальше, тем больше Дел понимал, что виноват, и очень во многом. Он привез в эту глушь девочку, для которой он был дороже всего на свете, привез — и, фактически, бросил здесь, заставив часами ждать его возвращения с работы. Когда бы он ни пришел домой, Карен всегда радовалась, бросалась навстречу — но не было ли ей тоскливо и одиноко весь день? И он еще часто засиживался на работе и так часто работал в субботу, хотя это было совсем не обязательно. А она терпеливо ждала дома...

И почему-то считалось, что это само собой разумеется! Уж не потому ли, что, по словам этой сучки Кэти, он «вытащил ее из дерьма»?

Он вспомнил тот день, когда Карен ждала его в аэропорту — ее испуганные и радостные глаза.