Изменить размер шрифта - +
Капитан выругался и отдал приказ.

На «Далласе» были включены ходовые огни – на этом настояли датчане. Вращающийся желтый фонарь над мачтовым огнем ясно указывал на то, что это – подводная лодка. На корме матрос спустил американский флаг и поднял взамен датский.

– Всем выглядеть по‑скандинавски, – с кривой усмешкой распорядился Манкузо.

– Я‑я, капитэн, – усмехнулся в темноте младший лейтенант. Ему придется нелегко – он был чернокожим. – Курс медленно меняется на корму. Насколько я вижу, сэр, он не меняет направления движения. Смотрите...

– Да, уже заметил, – произнес Манкузо. Два датских корабля устремились вперед, чтобы оказаться между контейнеровозом и «Далласом». Манкузо надеялся, что это решит проблему. Ночью все кошки серы, и подводная лодка, плывущая на поверхности, походит на... подводную лодку на поверхности – черный силуэт с вертикальной боевой рубкой.

– По‑моему, это польское судно, – заметил лейтенант. – Да, вижу окраску трубы.

Корабли сближались со скоростью полумили в минуту. Манкузо медленно поворачивался, не спуская прибора с мостика польского судна. Там не было заметно ничего необычного. Разумеется, три часа ночи. Вахта на мостике обращала главное внимание на управление судном в сложных условиях, и ее интерес к субмарине ничем не отличался от его интереса к польскому судну – ради Бога, не столкнись со мной, идиот. Корабли разошлись удивительно быстро, и теперь Манкузо видел кормовые огни контейнеровоза. Ему пришло в голову, что датчане правильно сделали, настояв, чтобы «Даллас» шел с включенными ходовыми огнями. Темный силуэт на поверхности моря привлек бы куда больше внимания.

Час спустя они вошли в само Балтийское море, двигаясь по курсу ноль‑шесть‑пять по наиболее глубокой воде. «Даллас» направлялся на восток. Манкузо пригласил штурмана к себе в каюту, и они вместе проложили оптимальный маршрут подхода к наиболее безопасному месту на советском побережье. Когда они закончили, к ним присоединился мистер Кларк, и все трое обсудили самую ответственную часть предстоящей операции.

Если бы они жили в идеальном мире, уныло подумал Ватутин, сотрудники КГБ обратились бы со своими подозрениями к министру обороны, и тот с готовностью пошел бы навстречу службе безопасности, ведущей расследование. Однако они жили отнюдь не в идеальном мире. Вдобавок к трениям, существовавшим между армией и КГБ. о которых полковник Ватутин знал и потому не сомневался в позиции министра обороны, маршал Язов принадлежал к числу сторонников генерального секретаря и был хорошо знаком с разногласиями между Герасимовым и Нармоновым. Нет, министр обороны или тут же поручит все расследование собственной службе безопасности, или воспользуется своим политическим влиянием, чтобы совсем закрыть это дело, опасаясь, что КГБ скомпрометирует его тем, что ближайшим помощником у него служит предатель, и поставит под удар самого Нармонова.

Если Нармонова свергнут, лучшее, на что может рассчитывать маршал Язов, – это на должность заместителя министра по кадрам, но скорее всего после падения покровителя последует унизительная отставка. Даже если генеральному секретарю удастся пережить такой кризис, министра обороны, приютившего шпиона, принесут в жертву, сделают козлом отпущения – подобно тому как не так давно произошло с маршалом Соколовым. Так что разве есть у Язова выбор?

Министр обороны обладал, кроме того, даром предвидения. Под прикрытием объявленной генеральным секретарем политики перестройки маршал Язов надеялся, используя свое знание офицерского корпуса, реорганизовать Советскую Армию – скорее всего перевести вооруженные силы страны на профессиональную основу. Нармонов заявил, что его целью является спасение советской экономики. однако такая не менее важная политическая фигура, как Александров, верховный жрец марксизма‑ленинизма, обвинил его в том, что он подрывает чистоту самой партии.

Быстрый переход