|
– Ты полагаешь, все из‑за этого и произошло?
– Так или иначе, мы узнаем.
Почему государство предает нас? – спросил Филитов ефрейтора Романова два часа спустя.
Наверно, потому, что мы солдаты. Филитов заметил, что ефрейтор избегает как сути вопроса, так и ответа на него. Понимает ли, о чем его спрашивает капитан?
Но если мы предадим государство?..
Тогда мы умрем, товарищ капитан. Ведь это так просто. Нас будут преследовать ненависть и презрение крестьян и рабочих, и мы умрем. Романов смотрел через пропасть времени в глаза своего капитана. Теперь у ефрейтора возник собственный вопрос. Он не решался задать его, но его глаза, казалось, говорили: что вы наделали, капитан?
В квартире на противоположной стороне улицы связист, сидящий у звукозаписывающей аппаратуры, услышал рыдания и не мог понять, что было их причиной.
– Чем ты занимаешься, милая? – спросил Эд Фоули, и микрофоны услышали его вопрос.
– Начинаю составлять список того, что нам нужно сделать перед отъездом. Нужно запомнить так много. Лучше взяться за это пораньше.
Фоули наклонился через ее плечо. Перед Мэри‑Пэт лежали блокнот и карандаш, но она писала фломастером на пластмассовой пластинке. Такие пластинки часто встречаются в холодильниках – написанное на них легко стереть влажной тряпкой.
«Я займусь этим, – написала она. – Мне удалось придумать идеальную зацепку». Мэри‑Пэт подняла фотографию хоккейной команды, в которой играл Эдди‑младший, и улыбнулась. На фотографиях были автографы всех игроков, а на верхней части снимка Эдди с помощью матери написал размашистыми буквами по‑русски: «Человеку, который приносит нам удачу – С благодарностью Эдди Фоули».
Эд нахмурился. Для его жены такое смелое поведение было типично, и он знал, что Мэри‑Пэт сумеет с максимальной пользой использовать это прикрытие. Но... он покачал головой. Но что? Единственный человек, способный опознать его в канале связи «Кардинала», ни разу не видел его лица. Эду, может быть', , не хватало ее дерзости, но зато он компенсировал это осмотрительностью. Он считал, что способен обнаружить наблюдение за собой лучше жены. Эд признавал, что Мэри‑Пэт вносит в работу больше страсти и что она – превосходная актриса, но, черт побери, иногда она действовала очертя голову. Тогда почему ты не скажешь ей об этом? – спросил он себя.
Эд знал, что произойдет, – она подавит его практическими соображениями. Слишком мало времени, чтобы создать промежуточные звенья. Они оба знают, что у нее надежное прикрытие, что ее даже не думают подозревать.
Но... черт побери, это дело представляет собой целую серию непрерывных «но»!
«Хорошо, но прикрой понадежнее свою маленькую задницу!» – написал он на пластиковой пластине. Ее глаза сверкнули озорной искоркой, она стерла его надпись и написала свою: «А теперь давай зададим работу микрофонам и мужикам, которые сидят у них, – пусть завидуют'».
Эд едва не задохнулся, стараясь удержаться от смеха. И так всякий раз перед рискованным делом, подумал он. Не то чтобы он был против. Просто это казалось ему несколько странным.
Десять минут спустя пара русских техников, сидящих в подвале здания с наушниками, увлеченно прислушивались к тому, что доносилось из спальни Фоули, стараясь не пропустить ни звука.
Мэри‑Пэт Фоули проснулась, как всегда, в четверть седьмого утра. За окнами было еще темно, и у нее мелькнула мысль о том, какое влияние оказали на формирование характера ее деда холодные и темные русские зимы... да и на ее характер тоже. Как и у большинства американцев, направленных на работу в Москву, мысль о микрофонах, размешенных в стенах ее квартиры, вызывала у Мэри‑Пэт глубокое отвращение. Иногда ей доставляло удовольствие издеваться над теми, кто подслушивает ее, – как это было прошлым вечером, – но ведь нельзя исключить вероятность того, что русские установили микрофон и в туалете. |