Арагон почесал лысину. Плечами пожал.

— Арррр… — Зарычал кто-то. Воин оглянулся. Опираясь на стол руками, с пола медленно поднимался король, активно и бешено вращая покрасневшими глазами.

— Там мужик какой-то… — Кивком показал ариец на окно. Глянул на стол, кувшин увидел. Почти полный. Подал королю. Логан осушил посуду и аккуратно поставил на стол.

— Уф. — Сказал отдышавшись. Глаза уже не такие бешенные, к ним возвращается осмысленное выражение. — Чего ему от нас надо?

— Не знаю. — Арагон пожал плечами, прислушался. — Что-то про молоко орёт…, молоко у него украл кто-то, наверное…

— А зачем он сюда пришёл? — Поднимая перевёрнутую скамейку и усаживаясь за стол, изумлённо поинтересовался ариец. Арагон опять плечами пожал. — Страйк! — Заорал король. Тишина. — Страйк! — Опять тишина. Логан махнул рукой. — К воронам. Пусть себе воет. Потом сами поймут, что и как, должен делать Свободный Тара…, Орхуса…

Ариец тяжело вздохнул и печальным взором посмотрел в окно.

— Похож. — Тот же печальный взгляд, такой же вздох Арагона.

— Только похож. — Ариец мрачно уставился в стол. Потянулся за следующим кувшином.

Крестьяне потихоньку начали жить своей привычной жизнью. К изменениям, скажем так, в политике власти, они привыкли на удивление быстро. Хотя и через год, допустив какую-нибудь оплошность, спешно всё бросали, да бежали повиниться к господарю. На полпути замирали, хлопая себя ладонью по лбу, и возвращались к своим делам.

Но первый месяц новой жизни, выть у ворот замка ходили частенько, активно каялись в свершённых проступках. Пока однажды из ворот не вышел могучий воин господаря с белым лицом. Он был очень зол. Наорал на девушку пришедшую повиниться за то, что девственность свою подарила какому-то Горбышу, из соседского домика, до права первой ночи не смогла сберечь…, в общем, весь этот ненужный бред Свободных, арийцев крепко достал. Радон ухватил девчонку за шиворот и долго орал ей что-то прямо в лицо. Бедняжка так перепугалась, что месяц её расспросить не удавалось — она почему-то говорить перестала. Совсем. Язык отнялся — дурной глаз был у этого громадного воина. С тех пор люди старались на него не смотреть, что бы порча на них не нашла. А девушка через месяц заговорила и поведала, что воин господаря ругал её нехорошими словами, грозился попортить её замес-то Горбыша, ежели она ещё раз сунется с таким бредом к господарю.

В общем, после того случая, ходить виниться стали реже. Сами думая и решая, какая провинность, может господарю показаться глупой, а какая наоборот, очень серьёзной, заслуживающей самого сурового наказания. С течением времени, впрочем, выяснилось, что как господарь и говорил, признаёт он за ними лишь одну вину — двадцитину урожая, забитой на мясо животины или собранного молока, не сдано в кладовые господаря. Все остальные ужасные повинности, за которые в Сабасе порой и голову с плеч снимали, господарь упорно игнорировал.

Однажды пришли они спор решать, промеж собой. Кто, значит, виноват. Горбыш, со своего пахотного участку залезший на участок Шорбыни и тому оградку поломавший. Или Шорбыш всё-таки прав и с Горбыша должно ему получить четвертинку серебряного кругляша.

Господарь, в этот раз, вышел с полным кувшином вина. Свободные Орхуса, подробно изложили суть дела и премудрого господаря рассудить их попросили. Он их выслушал, хлебая вино, потом осушил кувшин могучими глотками числом четыре — староста специально считал, что бы потом соседям рассказать какой у них статный и могучий господарь, что два литру кувшин, в четыре всего глотка могёт осушить.