История Владивостокского отряда крейсеров закончилась.

Безуспешным – и все от той же ограниченности мышления – оказался запоздалый опыт верховного правителя России адмирала А. В. Колчака, морским министром у которого в 1918 г. был М.И. Смирнов. Между тем, народный взгляд на божественное происхождение самодержавия в том же 1905 г. был обозначен в тех же делах Командующего отрядом крейсеров в Тихом океане. Непосредственно как раз между рапортами М. И. Смирнова и князя Щербатова в сведениях о буйствах и пьяных криках матросов приводились слова ученика-кочегара парохода "Охотск" Сибирского экипажа (командир прапорщик Константин Елишкевич) матроса 2 статьи Николая Дубинкина. Попав под арест, он грозил начальству, что друзья-революционеры отомстят за него и взорвут пароход. А о власти выражался с предельно возможными краткостью и выразительностью: "Я е.. русскую монархию".

Таковы уже тогда были настроения у народа, заставившие содрогнуться и Россию, и весь цивилизованный мир.

На баке "России" перед съемкой с якоря

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Командующему отдельным отрядом крейсеров в Тихом океане от мичмана князя Щербатова.

Докладная записка 30 октября 1905 г.

В течение последних дней мы пропустили события колоссальной важности, которые не могли не вызвать усиленного брожения умов, особенно среди нижних чинов, в большинстве случаев плохо понимающих и предвзято толкующих события и дарованные реформы.

Моя докладная записка Вашему Превосходительству вызвана тем, что по моему глубокому убеждению, настоящие настроения наших команд (в частности, с крейсера "Россия", которое я лично знаю) крайне тревожное и неустойчивое, но готовые при умелом обращении стать совершенно надежными, в противном же случае может привести к результатам очень нежелательным. Это мое убеждение совершенно окрепло после нескольких моих разговоров с нижними чинами и после бывших 28 и 29 октября разговоров команды со старшим офицером.

Главные пункты, которые команда не понимает и превратно толкует, суть следующие:

1. Команда не довольна, почему ей не объявили манифест 17 октября и об заключении мира. Мне приходится выслушивать такие вещи: "ведь вот манифест об объявлении войны нам читали, а об заключении мира нам почему-то не читали".

2. Многие, особенно из машинной команды, не правильно толкуют и крайне не довольны запрещением ходить на общественные собрания, подозревают (как и во многих других случаях) начальство в желании скрыть от них дарованные права и мотивируя свое желание ходить на общественные собрания желанием научиться ко времени ухода в запас тем новым условиям жизни, которые заключаются в манифесте 17 октября.

3. Команда совершенно не понимает разницы между положением военного и штатского человека при новых условиях жизни.

4. Наконец, многие слухи и мелкие события, благодаря тревожному состоянию умов, возводятся в факты первостепенной важности и принимают таинственный характер, заставляющие подозревать начальство в каких-то тайных кознях, например, меня спрашивали, почему пленных из Японии привозят во Владивосток тайно ночью (предполагались какие-то скрытые виды воздействия против них).

Два разговора команды со старшим офицером 28 и 29 октября убедили меня в том, что теперь команда уже чувствует за собой известную силу. Я убежден, что, если теперь не будут приняты радикальные меры для успокоения команды, подобные разговоры будут продолжаться и требования будут возрастать, причем, быть может, в очень близком будущем будет поздно применять предупредительные меры и придется прибегнуть к карательным, быть может, даже и с применением открытой силы.