– Только вот при Нюточке…

Оба дружно посмотрели на Нюточку. Та мирно спала, пристроив голову на поваленного ватного Деда Мороза и сжимая в руках Барби. Павел осторожно взял дочку на руки и отнес в детскую.

– С завтрашнего дня укладывать буду я, – сказала Таня, когда он вернулся в гостиную. – Знаешь, там мне ночами грезилось, как я ей колыбельную пою, лобик глажу… а потом иду к тебе, ныряю под одеяло, прижимаюсь и… Ты что куришь?

– «Опал», – сказал он.

– Давай. – Она махнула рукой. – У меня еще хуже, «Казино» называются, типа нашей «Примы». Я там хоть и избаловалась, ко многому хорошему привыкла, чего здесь нет, а вот от сигарет хороших отвыкла. Все лавки ими завалены, какими хочешь, но очень дорого, совестно покупать было… Ой, слушай, я ведь совсем про подарки забыла, у меня в чемодане – тебе, отцу, Нюточке, Беломору кое-что…

– Хорошо, что оные последние нас не слышат, – сказал Павел, пуская в потолок струйку дыма. – А мы и до утра дотерпим. Лениво как-то.

– Ох, не говори! – Таня сладко потянулась. – Мне теперь долго лениться можно. До двадцать пятого марта.

– А потом?

– А потом обратно к станку. Замок к тому времени починить должны. А если и не починят, Иржи будет натуру снимать. Там конец марта – уже полная весна, не то что здесь.

– Значит, на два месяца только?

– На два с половиной. Но к июлю должны закончить. Вернусь – и опять поедем к морю.

– Не поедем, – сказал Павел.

Таня обеспокоенно посмотрела на него, потом стукнула себя пальцем по лбу и улыбнулась.

– Что, неужели то самое?

– То самое, – подтвердил Павел. – Вчера получил от Лимонтьева копию приказа о моем зачислении с первого февраля, сегодня кинул нашему Ермолаю заявление по собственному желанию, а завтра… – Павел внезапно помрачнел. – Мне завтра в Москву ехать, согласовывать планы, знакомиться с лабораторией… Знаешь, давай я с утра позвоню Лимонтьеву и отбоярюсь как-нибудь. Скажу, что начальство не отпускает или еще что.

– Не надо, – твердо сказала Таня. – Не годится такое большое дело начинать с мелкого вранья. Это надолго?

– Предполагалось, что на неделю.

– Долгонько… Четыре месяца выдержала, потому что собралась, настроилась, а эту неделю не выдержу, настрой уже другой. Совсем другой. – Таня задумалась. – Мы вот что сделаем: я с тобой поеду.

– Но у меня только один билет.

– Второй на вокзале купим.

– А тадзимырк-то нас отпустит? – Павел показал в сторону детской.

– Мы и тадзимырка с собой возьмем.

– А тебе не тяжело будет? Только приехала – и опять в дорогу. Таня улыбнулась.

– Так я привыкла. Четыре месяца в таком режиме… Иди сюда.

Первые дней десять своего заграничного вояжа она не спала вообще. Немного подремала в самолете – и все. Потом, пройдя паспортный контроль и чисто условную таможню, Таня с толпой других пассажиров вышла в просторный, светлый зал прибытия и среди встречающих увидела невысокую, совсем молоденькую шатенку с приколотым на груди листом бумаги, на котором большими красными русскими буквами было написано: «ТАТЯНА ЛАРИНА».