Восьмого Павел весь день мотался по островам, чередуя бег с быстрым шагом, и домой явился без задних ног. Девятого как ни в чем не бывало вышел на работу, где с легким злорадством выслушал стенания коллег, страдающих от лютого абстинентного синдрома. В последующие дни он все чаще выбирался в курилку, включался в общие разговоры и постоянно ловил себя на том, что сводит беседу к одной теме: о тех, кто ушел из науки и подался в таксисты, в официанты, в шабашники… А что? Ну не в официанты, конечно, а в какую-нибудь бойкую разъездную бригаду коровники строить… Или в длинную изыскательскую экспедицию куда-нибудь на север, на восток, к черту, к дьяволу…

Отец исправно ходил по магазинам, кухарил, выгуливал Беломора, наводил чистоту, стирал белье в машине – но едва ли обменивался с сыном и даже горячо любимой внучкой хотя бы десятком слов за день. Вечером они находили на плите или в холодильнике готовый «обедоужин» (это название возникло само собой еще до Тани – а что, для обеда поздно, для ужина рано) и щелку света под дверью кабинета Дмитрия Дормидонтовича. Он безвылазно проводил там вечера, что-то читал и записывал в толстую тетрадь. Как-то раз, когда отец, надев парадный костюм с орденскими планками, отправился на какое-то партийное мероприятие, куда его по старой памяти изредка приглашали, Павел зашел к нему в кабинет за линейкой, срочно понадобившейся Нюточке. Он посмотрел на стол, но линейки там не было. Зато Павел увидел там тетрадь и раскрытую книгу. В тетрадь он лезть посовестился, а в книгу заглянул. «Материализм и эмпириокритицизм», капитальный труд великого вождя, до тошноты надоевший еще в студенческие годы. На полях – заметки рукой отца. «Неплохо как партийная директива, но как мировоззрение – бред!.. Глупо переть против науки, да и не надо… Ну и пусть Бог – разве он мешает нам, коммунистам? Атеизм классиков – исторический казус, дань времени…» Ого, неслабо для секретаря обкома, даже бывшего! А в сущности это здорово, молодец старик – нашел, чем мозги занять капитально, не дает ржаветь мыслительному аппарату.

Осень сменилась зимой, неровной, со скачками давления и частыми перепадами от колючих морозов до слякотной оттепели. Отец стал неважно себя чувствовать и из дома почти не выходил. Павел сменил пробежки на интенсивную сорокаминутную зарядку. Между Таниными звонками и редкими открытками настроение падало до нуля, хотелось послать все к черту. И когда Нюточка однажды проснулась с красным горлом и совсем сопливая, Павел беззастенчиво воспользовался ситуацией, вызвал врача из детской поликлиники и потребовал оформить себе больничный по уходу за ребенком. Получив бюллетень, он смазал Нюточке горло люголем, закапал в нос всегда имеющийся в доме галазолин. Немножко повякав для порядка, она преспокойно ускакала в гостиную смотреть телевизор, а Павел снял с полки «Игру в бисер», залег на диван и незаметно задремал под хитроумный текст Гессе.

Разбудил его телефонный звонок и чуточку охрипший Нюточкин голос:

– Папа, тебя!

– Мама?

– Нет, какой-то дядя.

Из института? Быстро хватились, гады. Ну ничего, у него документ имеется. Павел лениво поднялся с дивана и гадливо взял трубку.

– Чернов слушает.

– Здравствуйте, Павел Дмитриевич. Хорошо, что застал вас дома. Узнали?

– Вадим Ахметович?

– Он самый. Проездом из Братиславы. У меня для вас письмо и посылочка от Тани.

– Где вы? Как она?

– Я в «Астории». Она прекрасно. Работает увлеченно.