|
Делят хлам, кото- рого иные побрезговали бы коснуться ногой; старые отрезы фланели, из- ношенные туфли - и все это нелепое барахло для них драгоценность! Ну что они знают о настоящей жизни? Понятия не имеют! А может, так лучше - не понимать, как ты беден, как отвратительно, как позорно беден и жалок! Зять подходит к ней. - Что поделаешь, Кристль... Но так же нельзя, ты ничего не бе- решь. Ну что-нибудь должна ж ты оставить себе в память о матери... хо- тя бы часы или цепочку? - Нет, - твердо отвечает она, - ничего не хочу и не возьму. У вас дети, им нужнее. А мне не надо. Мне вообще ничего больше не надо. Потом, когда она обернулась, все уже было поделено, сестра и не- вестка запихали свои доли в рюкзаки - лишь теперь умершую похоронили окончательно. Гости топчутся в комнате, смущенные, даже слегка присты- женные; они рады, что так быстро и в согласии уладили щекотливое дело, и все же чувствуют себя не очень уютно. Перед уходом надо бы сказать что-нибудь этакое торжественное, как-то загладить неловкость происшед- шего и вообще потолковать по-родственному. Наконец, вспомнив, зять спрашивает Кристину: - Да, а ведь ты не рассказала, как там было, в Швейцарии? - Прекрасно, - выдавливает она сквозь зубы. - Еще бы, - вздыхает Франц, - вот бы разок съездить туда и вообще постранствовать! Но с женой и двумя детьми об этом и мечтать нечего, дороговато, тем более в такие шикарные места. Сколько там в отеле за сутки берут? - Не знаю. - Кристина чувствует, что силы ее на исходе, вот-вот она сорвется. Хоть бы скорей ушли, хоть бы скорей! К счастью, зять смотрит на часы. - Ого, пора по вагонам. Кристль, давай без лишних церемоний, провожать нас незачем, при такой погоде-то. Оставайся дома, лучше как-нибудь навестишь нас в Вене. Теперь, после смерти матери, надо держаться вместе! - Да, да, - нетерпеливо отвечает кристина и провожает их до двери. Деревянная лестница скрипит под тяжелыми шагами, каждый что-то тащит за плечами или в руках. Наконец-то ушли. Едва за ними закрылась дверь, Кристина рывком распахнула окно. Она задыхалась от запаха табачного дыма, сырой одежды, запаха страхов, тревог и стонов больной старухи, омерзительного запаха бедности. Какая пытка - жить здесь, да и зачем, для кого? Для чего вдыхать это день за днем, зная, что где-то там есть другой мир, настоящий, что и в ней самой живет другой человек, который задыхается, словно отравленный этим чадом. Не раздеваясь, она бросилась ничком на кровать и вцепилась зубами в подушку, чтобы не разреветься от жгучей бессильной злобы. Она вдруг возненавидела всех и все, и себя, и других, богатство и нищету, всю тяжелую, невыносимую и непонятную жизнь. - Надутая индюшка, дура! - Владелец мелочной лавки Михаэль Пойнтнер с треском захлопывает за собой дверь. |
