Оказавшись на улице, освещенной лишь ярким светом луны и звезд, в изобилии усыпавших черное, словно штормовое море, небо, Ученик припустил в сторону набережной. Небесный свод напоминал вышитое серебряной нитью покрывало, окутавшее город, приглушив все звуки и замедлив течение времени, однако Ученик не замечал этой красоты, не прислушивался к тишине — он бежал что есть мочи туда, где ожидала лодка, которая увезет его к свободе, независимости, богатству и почестям, но для этого требовалось, во-первых, добраться до нее и, во-вторых, доплыть на ней до корабля, отправляющегося в Неаполь.

Лишь на полпути к набережной Ученик позволил себе остановиться, отдышаться и впервые рассмотреть то, что удалось украсть. Дрожащими руками развернул он шелковый платок, и в свете луны зловеще сверкнул камень прямо-таки невероятных размеров. Но не его величина притягивала взор, буквально лишая рассудка и воли, а цвет. На первый взгляд он казался алым, словно кровь, но в глубине его как будто полыхало холодное синее пламя, заставляя камень переливаться оттенками от розового до фиолетового. Этот удивительный отсвет внутри алмаза был его сердцем, бьющимся в унисон со Вселенной, впитавшим кровь ангелов и демонов и ставшим постоянным местом борьбы добра и зла, заточенным в исключительно крепкую кристаллическую тюрьму.

Ученик как завороженный смотрел в глубину сияющего сокровища, не слыша и не видя ничего вокруг. Это и решило судьбу вора: лезвие кинжала, зажатого в руке убийцы, коротко полоснуло его по горлу, распоров то от уха до уха и практически отделив голову от шеи. Ученик мешком осел на еще теплую землю, не успев ничего почувствовать. Ни единой мысли не промелькнуло в его голове перед тем, как он испустил последний вздох, — так быстро все произошло. Твердой рукой убийца вырвал камень из ладони жертвы и, не глядя на добычу, сунул ее за пояс. Он не знал, что и его жизненный путь неумолимо приближается к концу…

Постановка Лере не понравилась — слишком уж осовремененная версия Шекспира, на ее взгляд.

— Ты не права, — усмехнулся Алекс. — Каждый режиссер пытается как-то самовыразиться, привнести в спектакль что-то свое, авторское…

— Авторское? — перебила Лера. — А ничего, что у пьесы уже есть автор — Шекспир, слыхал о таком? По мне, так, если хочешь самовыражаться, напиши собственное произведение, одень всех хоть в мусорные пакеты, и пусть они скачут по сцене галопом, если таков замысел!

Алекс тихо рассмеялся: он определенно наслаждался беседой.

— Хорошо, что же ты рассчитывала увидеть? — поинтересовался он. — Богатые декорации, красочные костюмы?

— Все это, — подтвердила она, — и еще ожидала услышать красивые диалоги, произносимые нормальными голосами, а не с таким выражением, будто актеры сидят на горшке, испытывая проблемы с опорожнением желудка!

— Ты неподражаема!

— То есть я глупая?

— Ни в коем случае, просто у тебя… своеобразное восприятие искусства, вот!

— И ничего не своеобразное, а самое что ни на есть обыкновенное, — возразила Лера. — Если я читаю на афише «Шекспир», то ожидаю увидеть герцогов и принцесс, а не сумасшедших в «дурке» или байкеров, понимаешь?

— А как же быть с современностью? — поинтересовался Алекс. — Пьесы устаревают со временем, и, чтобы сделать их более понятными, приходится изощряться. Отсюда и байкеры, и сумасшедшие — то ли еще будет!

— Может, я и не знаток театрального искусства, но мне кажется, актуальность пьесы определяется не попыткой прочесть ее на новый лад, а проблемами, которые в ней подняты. Если они достаточно важны, то не имеет значения, когда было написано произведение!

— Хорошо-хорошо, — воздел руки в защитном жесте Лерин спутник, — ты победила, я сдаюсь!

— Я вовсе не пыталась тебя переспорить, просто…

— Просто ты имеешь собственное мнение и готова его отстаивать.