Дорн сидел за столом с молодым мускулистым парнем брутального вида в тенниске – руки сплошь в татуировках, бульдожья челюсть. Они разбирали какой то учебный текст. Урка прилежно морщил лоб. Увидев Фабеля, Дорн встал, извинился перед учеником и пошел навстречу своему бывшему студенту.

– Добрый день, Йен! – воскликнул он, протягивая руку. – Рад, что вы смогли приехать. Присаживайтесь!

Заключенный взял со стола учебник и тетрадь и вышел.

Время добавило седины в усы и бородку профессора да морщин у глаз, но в общем и целом Матиас Дорн мало изменился с тех пор, как он преподавал Фабелю историю Европы: невысокий, опрятный, очень ладно скроенный синеглазый мужчина немного кукольного вида.

Пожимая слабую руку, Фабель солгал:

– Приятно видеть вас снова, герр профессор.

Для Фабеля и Дорн, и чувства, им пробуждаемые, принадлежали далекому невозвратному прошлому. Там бы им и оставаться…

Он сел напротив Дорна. На разделявшем их столе стояла фотография: девушка лет двадцати с таким же немного кукольным, подчеркнуто здоровым, румяным и свежим лицом. Фабель невольно задержал взгляд на этом лице, поражаясь тому, каким незнакомым оно теперь кажется.

– Я очень удивился, что вы тут работаете, – сказал Фабель.

– Только два дня в неделю, – улыбнулся Дорн. – Хорошо платят. Хотя свой профессор истории в тюрьме – штука диковинная. С другой стороны, сама тюрьма имеет диковинную историю. Я работаю одновременно и здесь, и в нойенгаммском мемориале жертвам Холокоста.

– Я удивился прежде всего тому, что вы стали работать с заключенными после того, как… – Фабель осекся – зря он начал фразу, закончить которую у него язык не поворачивался!

Дорн понял намек и со значением улыбнулся.

– На самом деле это весьма полезный опыт. Многие заключенные изучают историю с неожиданным жаром. Каким то косвенным образом это помогает им разобраться в истории своей собственной жизни. Но я догадываюсь, что вы имели в виду. Думаю, у меня действительно был подсознательный мотив пойти работать сюда. Хотел повариться в здешней атмосфере, пообщаться с убийцами, понять их психологию… И через это уловить хоть какой то смысл в том, что тогда произошло.

– Уловили?

– А то, что вы стали полицейским, помогло вам? – ответил Дорн вопросом на вопрос.

– Не знаю, это ли было причиной того, что я стал полицейским, – еще раз солгал Фабель. Они оба отлично понимали, что именно эта личная трагедия заставила одаренного студента историка избрать карьеру следователя.

Дорн не стал возражать и развивать эту тему.

– Я хотел поговорить с вами о том убийстве, которое вы расследуете в данный момент, – сказал он.

– О тех убийствах, которые я расследую, – поправил его Фабель. – Убили еще одну девушку – точно так же, как Кастнер.

– Боже, какой ужас! И это подтверждает мои предположения. Потому то я и рвался увидеться с вами.

– Продолжайте, профессор. Я весь внимание.

Дорн развернул номер «Гамбургер моргенпост» со статьей об убийстве Кастнер.

– Так же как и вас, – продолжал Дорн, – жизнь заставила меня пристально заинтересоваться тем, что происходит в голове психопата. Мне крайне неприятно это говорить, однако при всей своей мерзости врожденный инстинкт разрушения порой несет в себе некое извращенное творческое начало.