"Оу,— думал он, — мамочка, если бы ты могла увидеть это!"

Для Бада Пьюти он старался представить себе такую вечную и всепоглощающую боль, которая находилась бы за пределами человеческого понимания. Но как можно передать в плоском изображении все убожество пытаемого человека, окончательный и полный распад личности? Ричард постарался думать о жестокостях и представлять себе ее жертвы: образы убитых в этом самом доме стариков; этого показалось ему мало — он представил себе узников Освенцима — бесконечную череду костлявых трупов на желобах крематория; он вспомнил знаменитые фотографии всепожирающего пламени напалма во Вьетнаме; из этого пламени выбегает крошечная девочка, а ее мать и маленький братишка остаются гореть в рукотворной геенне; представил он себе тот кадр из фильма Запрудера, на котором разлетается на куски череп президента Кеннеди. Кусок черепа летит в воздухе, а за ним тянется тонкая сеть вещества мозга.

Но здесь не годился ни один из этих образов; они не соответствовали образу, который ему предстояло создать.

Что на свете есть самое худшее для человека, что такое самая страшная вещь, которая тебе известна или о которой ты слышал, спрашивал он себя? Тот сумасброд из «Молчания ягнят» с его дамскими костюмчиками? Немецкий офицер, который заставляет Софи решать, какой из ее детей останется жить, а какой умрет? Крики парней из Скоттсборо, которых толпа тащила к деревьям, чтобы повесить, зная, что они были невиновны?

Нет, подумал он, самая страшная история — история человека, который ослепил свою мать. У него не хватило духу убить ее. Он не был достаточно силен, чтобы совершить убийство, хотя он ненавидел ее столь же сильно, как любил. Ричард пытался вспомнить, как именно он бил ее своими неуклюжими скованными руками, его выплеснувшуюся наружу ненависть, звуки ударов ножа, который резал кожу и вонзался в глазницы. Он помнил, как она стонала и плакала. Боже, как она просила пощадить ее. Но она была так слаба. Она очень долго подавляла его волю, но как же она была слаба! Он почувствовал наконец свою силу, и это принесло ему чувство грязного, животного удовлетворения.

— Вот тебе, мамуля, вот тебе! Теперь и ты узнаешь, каково сносить все это на своей шкуре!

Теперь он сумел подавить в себе проклятую слабость и, используя ее, как уголь в топке своего творчества, с удвоенной энергией принялся рисовать дальше.

Он сидел на этом месте с трех часов ночи, после своего возвращения с очередной ночной прогулки.

Ричард робко приблизился к нему. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, прикоснувшимся к истинному величию.

Он стоял рядом, ожидая, пока его позовут.

Прошло немало времени, прежде чем Лэймар взглянул на него.

Ричард заметил на лице Лэймара две блестящие полоски, проведенные в вертикальном направлении по его щекам. Этих полосок раньше не было, и они не вязались с привычным образом Лэймара. Наконец Ричард понял, что то были следы слез. Все это время Лэймар молча плакал.

— Лэймар, с тобой все в порядке?

— Мне очень больно, Ричард, о, как же мне больно, — ответил Лэймар, — это такая боль, что я сомневаюсь, смогу ли я с ней справиться.

— Лэймар, пожалуйста, возьми себя в руки. Подумай, что мы станем делать без тебя? Что будет с нами? Ты преодолеешь это. Перед рассветом ночь всегда кажется темнее.

— Черт возьми, Ричард, ведь этот несчастный мальчик в жизни никогда не сделал никому ничего плохого. Это я заставлял его делать зло. Это я должен был погибнуть, а не он. А ведь я обещал отвезти его на могилу мамы и не сделал этого. Теперь его даже не похоронят по-человечески. Они бросят его в какую-нибудь братскую могилу, где зарывают неизвестных бродяг, и все.