— Ах ты, бедняжка, — сказала она, — ты совсем изголодался. Пошли, я тебя накормлю. У меня, правда, не так много еды, но я с тобой поделюсь.

— Оделл любит овсяные хлопья, мэм, — сообщил Лэймар, — это его любимое блюдо.

— А какие он любит?

— Ну, больше всего медовые с орехами. Еще он любит облитые сахарным сиропом. Он не любит «полезных», ну, которые полезны для здоровья, знаете, эти без сахара, с орехами и все такое прочее.

— У меня есть кукурузные хлопья.

— Ну, от них он не откажется, но он не очень их любит.

— Вообще-то, я тоже люблю хлопья. У меня есть разные сорта.

— "Капитан Кранч"?

— Нет, мистер Пай, у меня нет «Капитана Кранча», но зато есть «Особые».

— Это такие, похожие на пшеничные палочки? Оделл не любит их. Он раньше любил их. Они вкусные и сладкие. Но с тех пор, как на коробке прилепили фотографию Майкла Джордана, он перестал их есть. Видите ли, там, откуда мы пришли, не принято любить ниггеров. Я знаю, что в наше время положено любить ниггеров, но попробуйте скажите об этом ниггерам в Мак-Алестере. Они посмеются над вами и перережут вам горло. Я вот убил одного здоровенного ниггера, с тех пор началось это катание яиц по Америке.

— У меня есть еще хрустящие пшеничные палочки.

— Хрустящие пшеничные палочки! Ты слышишь, Оделл? Хрустящие пшеничные палочки! У этой девчонки есть хрустящие пшеничные палочки.

— Усятие паатьки! Усятие паатьки! — говорил Оделл нараспев. Его смутные черты преобразились, охваченные всепоглощающей счастливой страстью.

— Пошли, Оделл, — сказала она и увела с собой огромного мужчину-ребенка. Лэймар повернулся к Ричарду.

— Твоя девчонка чертовски хороша, если хочешь знать. Если ты не сделаешь ее счастливой, я оторву тебе голову.

В этот момент Ричард понял, что пропал.

Но дом, конечно, можно было бы и покрасить, одно другому не мешает. Это будет его следующей затеей. Он отдерет старую краску, на это уйдет неделя, потом хорошенько отшкурит стены с песочком — это еще неделя. Ну и еще две недели надо положить на то, чтобы покрыть стены новой краской. Часть работы сделает Оделл, хотя у Оделла такой крошечный умишко, что его все равно ничему путному не научишь. Этот здоровенный малый мог копать, рыхлить и пахать целыми днями семь дней в неделю, но там, где надо было хоть чуть-чуть подумать, Оделл ни к черту не годился. Он просто ничего не понимал.

— Оделл, на сегодня хватит, пошли домой, — сказал Лэймар.

Было шесть тридцать вечера третьего дня второй недели. Они покрыли новой крышей хлев и восстановили около мили забора между угодьями Руты Бет и семейства Макгиллавери. Дело в том, что коровы Макгиллавери захаживали на территорию Руты Бет, а потом за ними гонялись мальчишки Макгиллавери. Они могли что-нибудь увидеть, а это создавало лишние хлопоты.

Они с Оделлом шли к дому.

— Оделл, мыть руки, — велел Лэймар, — мыть-мыть, обед.

— Бед, — промолвил Оделл и весело зашагал и дому.

Лэймар знал, что Рута Бет во дворе, работает на своем гончарном круге. Он поражался, как это у нее получается. На круге лежит просто ком сырой глины, и вот... выходит необыкновенное чудо. Черт возьми! Он страшно любил наблюдать за ее работой.

А вот и она, склоненная над своим вертящимся кругом, руки погружены в бесформенную массу, но вот из нее, словно по волшебству, вырастает что-то похожее на подсвечник. Такой был у его мамы в комнате, а потом мама умерла.