Мне помогла сойти со "Ставрика" Дашка. Буря вроде бы стала потише, и я видел, что со стороны станицы бежит огромная толпа, вяло подумал: "Ой, что будет…" Дашка стащила с меня шлем (я не сопротивлялся) и обеими руками схватила меня за щёки, глядя мне прямо в лицо ненормальным взглядом — жадным каким-то.

— У тебя… — губы Дашки прыгали. — У тебя… глаз…

— Что? — прохрипел я, расклеивая губы. Она зашарила трясущимися руками по карманам, достала зеркальце, сунула мне под нос и проревела:

— Смотри-и-и… миленький мо-о-о-ой!!!

Ё-моё. Левый глаз у меня был красный. Весь. Целиком. По щеке текли слёзы с кровью. Я посмотрел на шлем и увидел, что он распорот слева. Это вот значит, чем меня ударило — пулей… А Дашка уже висела у меня на шее и целовала, целовала, целовала — в губы, в щёки, в нос, в лоб, в здоровый глаз, шарила руками по голове, по плечам, по лицу и что-то бормотала.

Потом подбежала мама. Пошатнулась и упала на меня. Я не выдержал двойного веса и сел на бетонку. Тело мягко гудело, в голове переливалась горячая ртуть — туда-сюда, плавно и почти приятно. Вокруг говорили, бегали, перемещались, плакали, кричали, даже пели и падали, кажется… и даже смеялись. Смеялись!!! Мне с трудом удалось сфокусировать внимание на прибежавшей из сада Радько — матери Кольки и Сашки. С ней примчалась их сестра, Ирка.

— А ну-ка — иди сюда, сынок, — ласково сказала тётя Света. Я не верил своим глазам — Колька, только что важно разговаривавший с майором-вертолётчиком, попятился от матери, а Сашка оперативно скрылся за его спину.

— Ма, ты чего? — осторожно спросил Колька. Окружающие наблюдали за происходящим с немым восторгом.

— Свет, Свет, — окликнул её Шевырёв, — ты полегче… сын-то у тебя настоящий герой!

— А вот я ему за геройство и медальку припасла, — в руке у женщины возник сложенный вдвое ремень. — Иди-иди, сынок, — с прежней ласковостью она поманила Кольку пальцем. — И ты, младшенький, далече не убегай.

— Не, мам, не пойду — так же ласково ответил Колька, умелым манёвром оставляя между собой и матерью младшего брата и штабель ящиков. Сашка молча рванул в сторону ангара.

— Свет… — начал Шевырёв, но тётя Света, не оборачиваясь, сказала:

— А ты, пень старый, ещё полезешь в воспитательный процесс — без всего висящего останешься. От бороды и до перчика твоего лежалого.

Вокруг разразились хохотом. Воспользовавшись этим, тётя Света сделала ловкий бросок вокруг штабеля, но Колька был настороже и понёсся в другую сторону, вопя:

— Ма, уйду! Честное слово, вот все свидетели — уйду! Сюда жить уйду, дома вообще не появлюсь — м-а-а!!!

Отчаявшись попасть по Кольке, тётя Света бросила ремень и… заплакала. Колька остановился, постоял. Осторожно подошёл к матери, тронул её за плечо:

— Ма… ну ма…

— Уйди, изверг! — она оттолкнула сына. — Весь в отца!

— Ну и разве плохо? — робко спросил Колька. Мать вздохнула, обняла его.

— Коль, пойдём домой, — на два голоса произнесли одно и то же мама и Дашка. Я кое-как поднялся на ноги. В этот самый момент закричала — страшно, ужасно закричала — мать Пашки Дороша, зовя Пашку; другие сыновья держали её, обняв с обеих сторон и сами плакали.

— Ма, — сказал я, — Витька у турок остался, — и заплакал. Плакать было больно, слёзы из левого глаза жгли огнём.