— Эй, Кастен. Вызывай врача, у нас сейчас будет утопленник.

Тот посмотрел на меня с удивлением и непониманием, и я указал на Момо.

— Он сейчас захлебнётся слюной.

— Тьфу на тебя! — шикнул режиссёр, хотя сам лыбился немногим меньше толстячка. — Лучше принеси ещё воды. Графин почти пуст.

Я покорно поплёлся за питьевой водой. Насколько я успел понять, осталось буквально три или четыре сцены, так что основная работа уже выполнена. Декорации больше перетаскивать не придётся, останется только уборку провести, когда всё закончится. Я не испытывал щенячьего восторга от всего этого мероприятия, но определённое удовольствие всё же получил. Приятно иногда отвлечься от дел насущных и заняться чем-то таким… повседневным и несущественным.

Когда я поставил новый графин на столик, сцена уже заканчивалась, раскрасневшаяся и вспотевшая девушка отыгрывала положенные реплики. Момо стоял чуть поодаль, мелко дрожа от разрывающих его чувств. Понятно, что парню хотелось быть рядом с объектом воздыхания, но страх и стеснительность не позволяли приблизиться.

Наконец Соня покинула сцену, и, стоило ей скрыться из виду зрителей, она тут же поморщилась, поглаживая голень.

— Потянула? — догадался Кастен.

— Да, слишком мало было тренировок, — кивнула Соня, с вожделением взглянув на графин.

— Так, у тебя есть минут семь на переодеться и перевести дух, — сверился с часами наш режиссёр.

На сцену, с другой стороны, уже высыпались другие актёры, во внешне хаотичном броуновском движении отыгрывая толпу, сиречь задний фон для разговора двух важных действующих лиц.

И тут Момо, бледный и вспотевший от собственной наглости, подошёл к девушке, протянув ей открытые ладошки.

— Хочешь? — спросил он, глядя на неё с щенячьим восторгом.

На его липких нескладных ладошках лежала подтаявшая конфета. Результат такого подношения был очевиден, к сожалению, всем, кроме самого Момо. Соня брезгливо взглянула на конфету, затем также брезгливо и холодно на самого парня. И, ничего не сказав, пошла в гримёрку. Момо опустил взгляд на подтаявшую конфету, он выглядел растерянно. А затем на миг его лицо как-то изменилось. Кажется, он на мгновение улыбнулся.

Я подошёл к парню и похлопал по плечу.

— Это было фиаско, но хвалю за смелость. А теперь возвращайся в наш презренный мир. У нас ещё полно работы.

Последние сцены спектакля вызвали бурные овации публики. Именно под аккомпанемент аплодисментов мы опускали занавес. Пока главные актёры кланялись на бис, мы начали разбирать декорации. Когда зрители начали покидать зал, Момо уже подметал сцену, а я собирал реквизит. Кастен справедливо определил меня наиболее пряморуким рабочим сцены, свалив все сложные операции. Главную сложность представляло чудовище — механический проигрыватель. Монстр Франкенштейна, громоздкая музыкальная шкатулка, очень сложная в обслуживании. От меня требовалось снять её со взвода, расслабляя заведённые пружины, благодаря которым и работал механизм, а также вытащить бобину с нотами. Трудоёмко, и даже в некоторой степени сложно, но это смотря с чем сравнивать. Привод лопастей несущего винта на вертолёте сложнее на порядок.

Наконец аппарат был упакован, народ уже начал расходиться, и я ждал только Момо, возвращавшегося с помойки. Так-то если в целом посмотреть, я одобряю, что детишки аристократов сами убирают театр после спектакля, это часть воспитательного процесса. С одной лишь поправкой — столь почётную обязанность оставляют на рабочих сцены, так что воспитание получается не всеобъемлющим.

— Закончил? — спросил я вернувшегося толстячка. — Пошли уже. Хватит на сегод…

До нас донёсся чей-то короткий окрик.