|
К утру второго дня в трюме было уже два трупа – один погиб в драке, второго задушили во сне. Посланные наверх делегаты – точнее, четверо самых резвых, провозгласивших себя таковыми, – доложили о случившемся. Им было велено вынести трупы, а также собрать с других деньги, получить провизию – сухари и немного солонины – и раздать ее. При этом они получили и свою долю. Но централизованная система раздачи продержалась недолго: уже на третий день на делегатов набросились и отобрали у них еду, прежде чем они успели отдать ее заплатившим. Никакой службы охраны порядка организовать не удалось, потому что в ней было заинтересовано лишь меньшинство – те, у кого что‑то было. Так что в дальнейшем матрос просто кидал пищу в люк, и ее расхватывали те, кто оказывался ближе.
Был и альтернативный источник продовольствия. Нет, до каннибализма, к счастью, не дошло – для этого мы плыли все же недостаточно долго. Я имею в виду йагов, грызунов, водящихся на каждом уважающем себя корабле. Их ловили и ели сырыми. Я видела это неоднократно, но сама участия не принимала. Может, я бы и сумела преодолеть брезгливость, тем более что в смердящем, загаженном трюме представления о ней сильно меняются, но доктор Ваайне говорил, что йаги переносят кучу заразных болезней, включая Багровую Смерть. В драках за бросаемые в люк подачки я тоже не участвовала. Их счастливые победители, вероятно, тратили больше энергии, чем получали в итоге. Я с самого начала рассудила, что разумнее лежать и экономить силы. Пару декад можно и поголодать. Причем это оказалось не так уж и трудно. Вероятно, атмосфера трюма, которую можно было назвать какой угодно, только не аппетитной, весьма этому способствовала. Пару дней побаливала голова и бурчало в животе, а потом ничего; если лежать, было вполне терпимо, вот только когда я все‑таки вставала – за водой или по нужде, – перед глазами темнело, и я чувствовала головокружение и слабость в ногах. Потом, правда, и лежать стало неудобно. Собственно, с самого начала было неудобно – голые доски не самая мягкая постель, но постепенно они сделались какими‑то особенно жесткими. Сначала я не могла понять, в чем дело, а потом догадалась: это не доски затвердели, это я отощала, утратив жировую прокладку между костями и кожей. Сколько точно мы плыли, я не знаю – явно больше декады, но, скорее всего, меньше двух. В трюме день не отличается от ночи. Сначала я отмеряла сутки по собственному сну и бросаемой в люк еде, но упадок сил и безделье способствовали тому, что я спала все больше, по нескольку раз в сутки, и уже не была уверена, что очередная драка у лестницы – действительно очередная, а не следующая за той, которую я проспала. Драки, впрочем, становились все более вялыми, по мере того как тощали и слабели их участники. Но знаете, что было для меня самым неприятным во всем этом плавании? То, что мы плыли на восток, а мне было нужно на запад. Вынести физические лишения могли не все. Если первые жертвы трюма были убиты, то потом не так уж мало беженцев умерли сами. Начиная уже с пятого дня наверх ежедневно выносили трупы. Умирали, конечно, самые слабые – больные, старики, дети. Однажды, проснувшись в очередной раз, я поняла, что упираюсь плечом в окоченевшее безжизненное тело. Мой сосед был мертв. Даже странно, что это не произошло раньше – за время плавания я не заметила, чтобы он вышел из своей прострации. К счастью, до импровизированного туалета он все же добирался, благо от нас это было недалеко, но делал это скорее автоматически. Вряд ли у него оставалось много воли к жизни… Пока, кроме меня, этого никто не замечал, и мне это было весьма на руку. Как вы помните, вся моя одежда и имущество состояли из не первой свежести простыни, и настала пора обновить гардероб. Осторожно, стараясь не привлекать внимания других потенциальных наследников (что было нетрудно – большинство находившихся поблизости спали), я раздела покойника. |
