А вот мне привлекать к себе внимание полиции совершенно ни к чему.

«Ладно, – сказала я себе, – в конце концов, у меня действительно не было законных прав на этот кулон. Как и на те деньги, которые у меня отобрали на „Королеве“.

А то серебро, что действительно было моим, забрало море, так что обижаться не на кого». Правда, это разумное рассуждение не мешало мне стискивать кулаки от гнева.

В портовых городах основные торговые заведения, как правило, сосредоточены вблизи берега, так что вскоре я была уже на рыночной площади, где купила и съела, прямо не отходя от прилавков, несколько фруктов, а затем упоительный аромат привел меня в пекарню, где в мою собственность перешел пышный теплый каравай с румяной корочкой. Не буду говорить банальности, что ничего вкуснее никогда не ела… впрочем, уже сказала. Отламывая от него по кусочку и растягивая удовольствие, я отправилась на поиски старьевщика – при моем нынешнем скудном бюджете я не могла покупать одежду у более респектабельного продавца. В лавчонке, больше похожей на конуру тйарва, за ветхой занавеской я переоделась в полотняные штаны, просторную рубаху (ее пришлось пока натянуть поверх крыльев, что было ужасно неудобно) и короткий плащ, отдав взамен старьевщику ктитойский наряд. Сандалии с их переплетенными тонкими ремешками я тоже сменила на более практичные башмаки. Никакой доплаты я не получила, хотя и отдала одежду зажиточного ктитойца, потратившего, должно быть, на одну лишь вышитую кайму не маленькие деньги, а получила костюм в лучшем случае средней руки ремесленника и даже латаный в двух местах, хотя и аккуратно. Старьевщик заявил, что на ктитойские наряды на материке нет спроса, тем более в преддверии холодов, и он вообще делает мне большое одолжение. Я спросила, нет ли у него недорогого ножа; он предложил мне четыре на выбор, из которых два были со скругленными концами и не годились как оружие, один без ручки и один совершенно тупой. Я взяла последний, выложив пятнадцать дилумов; позже на берегу я наточила его о камень и вырезала необходимую мне дыру в рубашке.

Три дня подряд я только и делала, что отъедалась и восстанавливала силы. Спала я прямо на пляже, рассудив, что гостиница для меня – непозволительная роскошь. Далкрумский порт с двух сторон сторожат двадцатипушечные бастионы, коими оканчивается стена, подковой охватывающая город. За северным бастионом – устье реки Гирры, а на другом его берегу – рыбацкий поселок (кажется, в том же районе разместили и лагерь беженцев), но если пройти по узкой полоске гальки между прибоем и южным бастионом, дальше начинаются дикие пляжи, где почти никто не бывает, тем более осенью: по местным меркам вода была уже слишком холодна для купания. Там я и спала на мягком песке, закутавшись в плащ; ночами было уже не жарко, но терпимо, пока на четвертую ночь не пошел дождь, так что к утру я вымокла и продрогла. Поскакав немного вприпрыжку и постаравшись отряхнуть плащ от мокрого песка, я поплелась в город в прескверном настроении.

Я шла и думала, что мои дилумы тают, а я все еще не знаю, что делать дальше. Пока я не оправилась от голодовки, нечего было и думать искать работу, но теперь самое время этим заняться. Однако вряд ли кто‑то здесь захочет платить за мои знания. Может, я и могла бы учить детей в каком‑нибудь богатом семействе, но кто же меня возьмет без рекомендательных писем? Да и в таком костюме меня на порог не пустят! От владения шпагой (которой я к тому же теперь и не владею, хм!) тоже мало проку – если вдруг кому здесь и нужны частные охранники, то уж точно не пятнадцатилетние девчонки. А так как ремеслам я не обучена, меня могут взять лишь на самую черную работу. Скажем, мыть пол в таверне. Мало того, что это противно само по себе, так это еще и очень скудно оплачивается. Мне придется год копить на проезд до Гантру.