Все предметы одежды, конечно, уже нуждались в стирке, ну да мне было не до брезгливости. Главное, что они подходили по размеру. Сандалии оказались великоваты, но было бы куда хуже, окажись они малы. Переоделась я быстро, и моих на мгновение выставленных наружу крыльев никто, к счастью, не заметил. Выждав еще немного, я громко сообщила, что здесь мертвец. Труп, завернутый в бывшую мою простыню, вынесли наверх, чтобы выбросить в море. Думаю, морьйалы неплохо поживились, плывя в эти дни за «Гламдругом Великим»… Второй сосед старика, лежавший с другой стороны, конечно, понял, что я присвоила одежду умершего, и наградил меня злобным взглядом – должно быть, сам имел на нее виды. Но, встретившись с моим ответным взглядом, оценил свои силы и нападать не решился.

Наконец настал день, когда я была разбужена всеобщей суматохой и оживлением, насколько, конечно, эти слова применимы к обессилевшим от голода аньйо. Кошмарное плавание все‑таки закончилось; корабль стоял в илсудрумском порту Далкрум. Зевакам на пристани мы, должно быть, казались выходцами из ада: изможденные, еле держащиеся на ногах, грязные, провонявшие смрадом трюма. Не все могли идти сами, некоторых, подхватив под руки, тащили соседи. Поначалу все беженцы сгрудились прямо возле причала, не зная, куда идти и что делать дальше, да и мигом объявившиеся солдаты из охраны порта, похоже, не горели желанием пускать нас в город. Нас продержали под полуденным солнцем (а на широте Далкрума погода все еще была вполне летней), должно быть, не меньше часа, прежде чем пришел какой‑то чиновник и объявил на совершенно ужасном кйарохском, что для нас будет оборудован палаточный карантинный лагерь, где нас накормят и пришлют врачей для осмотра. Мне во всем этом понравилось только слово «накормят». Подвергаться осмотру мне никак не хотелось (уж если в Ранайе крылья навлекли на меня столько бед, то в Илсудруме…), а засиживаться в карантине – тем более. Я поглядывала на солдат, ища способ улизнуть, но, конечно, в моем тогдашнем состоянии, когда от каждого шага кружилась голова, нечего было и думать устраивать с ними соревнования по бегу.

Пока мы ждали отправки в лагерь, какая‑то сердобольная торговка, впечатлившись нашим видом, подкатила нам тележку, груженную спелыми йовулами. Теперь, когда мы были на твердой почве и голодная смерть больше не грозила, беженцы вели себя куда более цивилизованно – никаких битв за еду уже не было. Правда, несколько первых йовулов разбили прямо о брусчатку набережной и руками выламывали куски сочной рыжей мякоти, но потом у кого‑то нашлись ножи, и следующие плоды были порезаны на ломтики и розданы в порядке общей очереди.

Не скажу, конечно, что я наелась своей порцией – напротив, она лишь пробудила к жизни уснувший было аппетит, – но, по крайней мере, почувствовала себя бодрее настолько, чтобы спуститься к воде и окунуться. Разумеется, в одежде и даже в обуви – учитывая, что среди беженцев хватало босых, оставлять на берегу сандалии было не умнее, чем кошелек с серебром. Полноценного мытья и стирки это не заменяло, но позволяло хоть как‑то отбить трюмное зловоние. Со стороны моря, естественно, никакого оцепления не было, и мне никто не препятствовал; некоторые из беженцев последовали моему примеру. Но, когда прозвучала команда строиться в колонну, чтобы идти в лагерь, все они поспешно выбрались из воды.