Ночь, туман, холод и беззвучие создавали странное ощущение – словно это уже не наша реальность, словно мы уже умерли и дрейфуем где‑то между мирами и будем дрейфовать так неведомо сколько…

Мягкий толчок в днище вернул меня к действительности. Нос баркаса уткнулся в прибрежный песок. Берег был очень пологий, а лодка – тяжело нагруженной, поэтому до собственно суши оставалось еще с десяток локтей, и даже мне, сидевшей на носу, пришлось прыгать в ледяную воду. Тут я и получила возможность оценить преимущество высоких матросских башмаков из грубой кожи перед матерчатыми туфлями…

Впереди маячили тени – от костра к нам шагали принимающие груз, а может, матросы с той же шхуны, приплывшие на первом баркасе. Вроде бы пока еще никто ничего не заметил – во всяком случае, я не слышала никаких криков и ругательств. Подождав, пока они войдут в полосу прибоя, я постаралась смешаться с ними, а затем, шмыгнув за их спины, выскочила наконец на сухое и стала беззвучно отступать вдоль береговой кромки – влево, так как справа маячил первый баркас, – стараясь держаться на равном отдалении и от лодок, и от костра. Наконец, когда от матросов и встречающих остались лишь почти неразличимые силуэты, я повернулась и бросилась бежать.

Я успела пробежать, наверное, локтей сто, когда сзади раздались крики. Не знаю, что именно они обнаружили – отсутствие одного из прибывших или же содержимого бутылок… Так или иначе, туман уже укутывал меня со всех сторон, и я мчалась по пляжу, постепенно забирая в глубь суши. Песок под ногами сменился твердой землей, каменистой и поросшей редкой пожухлой травой, затем почва начала подниматься – я явно взбиралась по склону холма; но крики не умолкали, иногда мне казалось, что они звучат совсем рядом – в тумане трудно ориентироваться по звуку, – и я старалась не снижать темпа. В гору так в гору, лишняя гарантия, что не сделала петлю и не бегу прямо в руки преследователям. Во рту стоял железистый привкус крови, каждый вдох, казалось, раздирал легкие, и наконец, достигнув вершины холма, я без сил повалилась на четвереньки. Наверное, я пробежала с хорошей скоростью не менее трех миль… Пожалуй, в тумане преследователи обязаны были отстать, даже если угадали первоначальное направление.

Действительно, никаких признаков погони уже не было слышно.

Может, они и с самого начала не гнались за мной, а ругались между собой… Но, должно быть, в этих местах нет никаких поселений, подумала я, иначе они бы не стали кричать, боясь привлечь к себе внимание. Может, здесь и живет какой‑нибудь одинокий фермер, который не осмелится выяснять, что происходит, и если я наткнусь в тумане на его дом, благоразумней будет обойти его стороной.

Перевалив через гребень холма, я начала спускаться вниз. Вскоре я оказалась в зарослях сухого колючего кустарника, давно сбросившего листья, затем заслышала впереди журчание и с разбегу перепрыгнула через ручей, берега которого уже подернулись ледяной корочкой, потом снова карабкалась вверх, плутала между какими‑то криволапыми деревьями, опять шагала по жухлой траве… Иногда я ненадолго останавливалась и даже присаживалась передохнуть, но перестать двигаться надолго означало замерзнуть – так что, когда туман начал светлеть, я все еще шла, не разбирая дороги.

Наконец – прошел уже, наверное, час или два после рассвета, – туман стал рассеиваться, и я увидела перед собой длинный пологий склон холма, спускавшийся к темно‑зеленому хвойному лесу. По лесу вилась дорога, уходившая на расстоянии пары миль в ворота многобашенного города, стоявшего в излучине реки.

Хотя теперь мой путь лежал под уклон, я едва держалась на ногах, когда добралась до города. Городок был невелик – должно быть, в нем не было и тысячи жителей, типичная провинциальная дыра где‑то на окраине большой державы, – и все же, если бы не усталость, жажда и голод, я бы пялилась во все глаза на его непривычные круглые дома и протянувшиеся через улицы висячие галереи.