Ладно, подумала я. Если рассуждать трезво, что здесь унизительного? Я ведь не стою на коленях, не протягиваю руки, ни о чем не прошу и не умоляю. Просто присела отдохнуть. А если кому‑то охота кидать деньги, так это их личное дело. Ну и посижу еще немного, тем более что ноги все еще гудят. Глядишь, наберется на еду и ночлег.

Однако этому плану не суждено было осуществиться. За спиной послышались тяжелые шаги, и кто‑то грубо тряхнул меня за плечо:

– А ну, проваливай, попрошайка!

Я поспешно вскочила на ноги, пока он не ощупал мою спину более тщательно, и обернулась. Мне в лицо скалился отъевшийся широкомордый тип в бледно‑зеленых одеждах, подпоясанный толстым витым шнуром с серебряными кистями; такая же кисть свешивалась с его кургузого колпака. Я догадалась, что, несмотря на важный вид, –  передо мной всего лишь слуга. И, кажется, даже не гантрус – судя и по акценту, и по слишком широкой физиономии. Южные области Гант‑Ру – результат экспансии этнических гантрусов, в соответствии с их традициями, не столько военной, сколько торговой. Сами гантрусы презрительно именуют эти земли «урба» – слово, означающее нечто среднее между провинцией и колонией. Как правило, эти территории, некогда бывшие самостоятельными княжествами, сами попросили принять их в состав Гант‑Ру, что и было им с демонстративно подчеркнутой неохотой позволено.

Эти земли имеют особый статус: с одной стороны, у них больше самостоятельности, чем у обычной гантруской провинции, с другой – меньше прав. К примеру, от внешнего врага они должны обороняться силами собственного ополчения – гантруские гарнизоны на юге чисто символические. В общем, их отношения с метрополией – скорее экономический союз (в котором они занимают подчиненное, хотя и не лишенное выгод положение), чем полноценное членство. Истинные гантрусы, даже если на севере их статус не слишком высок, считают себя здесь представителями просвещенной нации среди варваров и всячески задирают нос, а вслед за ними, очевидно, пыжатся и их слуги из местных.

– Не распускай руки, – ответила я ему тоном, демонстрирующим, что его лакейская гордость – еще не самая большая в мире. – Если здесь нельзя просто посидеть, я уйду. А твой хозяин пусть повесит табличку «Негостеприимный дом – нам жалко даже крыльца», дабы впредь не вводить в заблуждение прохожих.

Он выпучил глаза и стал раздуваться от гнева; за всеми своими проблемами я как‑то забыла, что в Гантру женщине не положено говорить так с мужчиной. Так и не найдя, что сказать, он замахнулся для удара, а я, в свою очередь, изготовилась увернуться от кулака и угостить его моим фирменным дуплетом: сначала прямым левым со всей силы в живот, потом правым снизу в челюсть. Прут был все еще при мне, засунутый за пояс достаточно высоко, чтобы не торчать из‑под полы, но его я приберегала на крайний случай.

– Стой, Трабдор! – донесся голос со стороны дома. Не теряя противника из вида, я метнула взгляд налево и увидела немолодого аньйо, выглянувшего в окно второго этажа. Вот это, похоже, был хозяин дома. – Зайди в дом, девочка, – приветливо добавил он.

– Зачем? – насторожилась я. Видели мы уже разных добреньких…

– Разве ты не хочешь есть? – приподнял он брови.

– Пожалуй, я не откажусь от стакана воды, – ответила я с достоинством, добавив про себя: «А лучше – от кувшина‑другого!»

– Ну так поднимайся сюда. Трабдор, проводи, да повежливее.

Моих крыльев он не видел, рассудила я, и я их ему ни за что не покажу. Брачный сезон кончился, по крайней мере, у меня сезонные признаки уже пропали. Что еще мне может грозить? Я двинулась вверх по ступеням, сопровождаемая надутым от обиды Трабдором.

Я долго вытирала ноги перед порогом, прежде чем решилась ступить на ковры внутри.