Меня несколько беспокоило, что припасы, которые были у Хуси‑воцу с собой – мороженое мясо и рыба, – не рассчитаны на двоих, но его самого это, похоже, не волновало. И скоро я поняла, почему: снежная пустыня была безжизненной лишь на мой дилетантский взгляд. В первые дни, правда, мы питались исключительно запасенной провизией, но чем дальше к северу, тем чаще пятнали снег цепочки следов или пролетала в вышине птица. Птиц воцумаки бил влет почти без промаха (за все время путешествия промазал лишь дважды, да и то, думаю, потому, что мушкет был не лучшего качества), а несколько раз удивлял меня, в совершенно, казалось бы, неприметном месте всаживая в снег копье и выкапывая прятавшуюся там добычу.

Несмотря на то что мы с Хуси‑воцу провели в прямом смысле бок о бок полторы декады, общались мы мало. Днем, погоняя цуцапи, он предпочитал распевать свои заунывные песни (и как у него только не болело горло от постоянного пения на морозе?), а вечером угрюмо буркал:

– Говори не надо. Спи надо.

Может быть, ему не нравилось беседовать на гантруском, который он знал еще хуже, чем я, а может, он боялся ненароком выдать чужеземке какие‑то секреты. В первый же день я заверила его, что ничего не расскажу хардаргам о его промысле – это, похоже, его всерьез беспокоило. Пришлось для пущей гарантии даже возвести на хардаргов напраслину, сказав, что это они обрекли меня на смерть, насильно посадив на похоронный харр.

На пятнадцатый день мы достигли стойбища воцумаки. Оно действительно располагалось на берегу океана; вблизи берега он уже почти очистился ото льда, но вдалеке еще белели ледяные поля. Воцумаки жили в снежных домах – не таких, конечно, наскоро насыпанных холмиках с прорытым сбоку лазом, какие служили нам убежищем по дороге, а в куда более добротных и просторных куполообразных сооружениях, сложенных из снежных кирпичей и облитых для прочности водой. Снаружи, особенно сверкая под ярким весенним солнцем коротких еще дней, это выглядело красиво, но когда я впервые зашла внутрь, меня чуть не вывернуло наизнанку от вони прогорклого жира, который здесь использовали в качестве топлива, сырой рыбы и немытых тел. Семьи воцумаки ютились в жуткой тесноте – не потому, что было сложно выстроить дома большего размера – чего‑чего, а снега вокруг хватало, – а просто так было теплее. Моя брезгливость, конечно, подвергалась и более суровым испытаниям, да и сама я не мылась уже больше месяца, и все же никакого желания задерживаться здесь у меня не было.

Из разговора с туземцами я поняла, что гантруская фактория, где, собственно, и происходят все торговые операции, располагается в четырех днях пути на упряжках к северу. Хуси‑воцу никуда не торопился и поначалу собирался провести несколько дней в стойбище, но после того, как я обещала ему Илмгарову шубу в обмен на более подходящую мне по росту, которая, естественно, стоила дешевле, и меч, из которого тут, кажется, собирались наделать наконечников для острог, согласился отправиться в путь на следующий день.

Не то чтобы, конечно, я так уж жаждала снова иметь дело с гантрусами. Но так или иначе остров, точных координат которого я все еще не знала, находился в их водах, и самым быстрым способом попасть туда был их корабль. Сначала от фактории до какого‑нибудь порта на севере, а там уже по обстоятельствам. Может, хватит и простой лодки. Я, конечно, помнила реакцию «благородных гантрусов» на появление женщин на палубе «Звезды тропиков», но не может быть, чтобы морские путешествия были вовсе запрещены для половины населения! Наверное, придется лишь подчиниться каким‑нибудь нелепым и унизительным ограничениям – ну да ладно, еще немного можно и потерпеть. Главное, не показывать им крылья.

Новое путешествие на упряжке прошло без всяких приключений, и вечером четвертого дня впереди забрезжили теплые огоньки фактории. Гантруский форпост представлял собой небольшой поселок, обнесенный бревенчатым частоколом.