– Такой же, – продолжала я вдохновенно врать. – Они из одного помета.

Капрал о чем‑то тихо перемолвился со своим товарищем. Напрягая слух, я уловила слова «не похожа… совсем малявка… тйорл…».

Дальнейшее заглушил шум подъехавшего сзади экипажа.

– Ну‑ка спустись на землю, – принял решение капрал. Если он просто хотел измерить мой рост и сверить его со списком примет, то это только хорошо, но что, если он для очистки совести пожелает заглянуть под мой плащ? Пока я в седле, у меня, по крайней мере, оставалось преимущество перед пешими стражниками…

– Сейчас, – сказала я, лихорадочно обдумывая, что же делать. – Ой, погодите, сумка от седла отвязалась… сейчас подтяну ремень, а то свалится…

– Ну что вы там копаетесь? – раздался сзади раздраженный мужской голос. – Что привязались к ребенку?

Слово «ребенок» резануло мой слух, хотя я и стремилась произвести именно такой эффект.

– Обычная проверка, ваша милость! – вытянулся в струнку капрал. – Не извольте беспокоиться, мы сейчас!

– «Сейчас…» – передразнил голос. – Моя семья платит четыре тысячи годовых муниципального налога не для того, чтобы муниципальная стража не пускала меня в родной город!

Я обернулась. Мы с Йарре загораживали проезд роскошной карете. Она была запряжена четверней, а ее дверцы украшали гербы купеческого рода первой категории. В окно недовольно выглядывал молодой аньйо в опушенной мехом модной четырехугольной шляпе.

– Э… девочка… как там тебя… освободи дорогу его милости! – засуетился капрал.

Освободить дорогу я могла лишь одним способом – проехав вперед, в город. И хотя мне хотелось тут же сорваться в галоп и скрыться в лабиринте улиц, я двигалась нарочито медленно, оборачиваясь назад и всем своим видом демонстрируя готовность подчиниться дальнейшим распоряжениям стражников. Йарре при этом ступал боком, продолжая загораживать путь карете.

– Ладно, ладно, проезжай! – нетерпеливо махнул рукой капрал.

Карета обогнала меня. Пассажир покровительственно улыбнулся и тут же потерял ко мне всякий интерес. Я бросила последний взгляд на его надменный профиль в окне экипажа. А ведь он, пожалуй, старше меня от силы лет на пять и вряд ли имеет какие‑то собственные заслуги… Неужели все в нашей жизни зависит от слепой игры случайностей, определяющей обстоятельства нашего рождения?

«Справедливости нет и не может быть…»

Снова надвинув маску, я ехала по улицам, украшенным лентами и гирляндами из бумажных цветов и листьев, и глазела по сторонам.

Народу было много, в основном пешие, большинство–в разноцветных маскарадных костюмах; отсутствием масок выделялись разве что разносчики сладостей и прочие мелкие торговцы, сновавшие в толпе. Горели факелы, укрепленные, конечно, подальше от бумажных гирлянд, и " стеклянные светильники, специально на эту ночь подвешенные на протянутых через улицу веревках (обычно муниципалитеты весьма экономят на уличном освещении). На перекрестке стоял большой снеговик на железном поддоне, а под поддоном были сложены вязанки хвороста. На рассвете их подожгут и растопят снежное чучело во славу наступившей весны. Дело вроде нехитрое, но тоже требует определенного искусства, чтобы вода не залила костер. Обычай вполне безобидный, но я его не люблю. Не могу отделаться от ассоциации с временами, когда в Ранайе на таких же кострах сжигали крылатых.

Все же народу на улицах было, пожалуй, меньше, чем в такие ночи в Йартнаре, а ведь жителей в Лланкере больше и улицы не шире.

Пришельцы, подумала я. В них все дело. Конечно, их прибытие привлекло любопытных, но, наверное, еще больше оказалось тех, кто предпочел в эти дни уехать от города подальше… Но главное – здесь ли еще пришельцы? После отъезда с ярмарки я и словом ни с кем не перебросилась, а ведь мало ли что могло измениться за несколько дней…

– Эй, парень, куда едешь верхом, там дальше не пустят, – окликнул меня какой‑то веселый аньйо в расшитом перьями плаще и птичьей маске.