Напротив стоял мужчина, не узнать в котором Михаила Васильевича Ломоносова было бы очень сложно! При этом он был, скорее, болезненно худощавым, чем крепким и рослым, каким в будущем мы привыкли видеть его на портретах, или в рисуемых кинематографических образах. Однако, пусть и худой, но с неизменно округлыми чертами лица. Явно Михаилу Васильевичу не приходится пока что вдоволь питаться.

Не скажу, что сходство с портретом было полным. Ломоносов выглядел кем-то средним между портретами его в будущем и его же персонажами из фильмов. А ещё, наверное, взгляд — только по нему одному уже можно было опознать Михайло Васильевича даже в этих молодых годах и хилом теле. Какой-то особенный был он у Ломоносова. Пытливый, что ли. Его глаза бегали туда-сюда, проявляя какое-то нетерпение. Он все осматривал, заостряя внимание на том, что могло бы как-то относиться к науке. Например, он внимательно оценил перевязку раненных.

— Позвольте отрекомендоваться, — постаравшись взять себя в руки, выпрямиться и показать вид не усталый и болезненный, а хотя бы нейтральный, говорил я. — Секунд-майор Третьего Петербургского батальона Измайловского Ея Величества Гвардейского полка Александр Лукич Норов.

— Слушатель Славяно-Греко-Латинской академии Михайло Васильевич Ломоносов, — несколько растерянно представился в ответ великий учёный и поклонился.

Поклон этот был, как должно кланяться высокому чину, ну или какой мещанин кланяется дворянину. Конечно, скорее всего, великий учёный он — только ещё в будущем. И важно, чтобы я своими действиями ненароком не навредил тому, что Ломоносов станет флагманом русской научной мысли.

Сейчас передо мной стоял относительно молодой, правда, явно чуть старше меня, мужчина. На нём было потёртое платье, хотя и было видно, что ко встрече со мной Ломоносов готовился. Платье было стареньким, поношенным, но чистым, выглаженным. Платок на шее идеально подогнан. Вот только в целом европейское платье сидело на Ломоносове, как на корове седло.

— Как вы здесь оказались? — спросил я у Михаила Васильевича.

— Вот… Тут помогаю медикусу, — Михаил Васильевич указал на моего знакомого Ганса Шульца. — Ехал к вам. Есть, уж простите за дерзость, вопросы. Я не верю в подарки за… ничто.

— Господин Шульц, насколько нужен вам для помощи Михайло Васильевич Ломоносов? — после некоторой паузы я обратился к медикусу.

Немец даже как-то пренебрежительно высказался, что ему помощники не нужны, и что всё ему предельно понятно, как поступать с оставшимися в живых ранеными.

Студент посмотрел на него озадаченно, но я тут же его отвлёк, увлекая за собой в соседнюю комнату. Туда, где я еще минут десять назад лелеял надежду поспать, куда перенес свой «драгоценнейший» сундук. Я предложил присесть, и уже после начал разговор.

— Это очень хорошо, Михайло Васильевич, что вы прибыли в Петербург. Попробую вас пристроить к какому-нибудь из академиков… — задумчиво говорил я.

— Господин Норов, могу ли я узнать, чем обусловлено ваше внимание к моей персоне? — спросил Ломоносов. — Уж не путаница ли какая всё это?..

— А вы разве не байстрюк Петра Великого? — в шутливой форме спросил я [есть такая конспирологическая теория, которая, на взгляд авторов, не выдерживает критики].

Ломоносов резко поднялся, ещё не успев окончательно устроиться на стуле. Взгляд у него был грозный. С таким выражением лица идут в последнюю и решительную атаку.

— Ваши деньги, ваше участие в моей судьбе не даёт вам права коим образом обвинять мою матушку в грехопадении! — резко сказал мне Ломоносов.

Не хотел я его обижать. Но в будущем ходили такие слухи, некоторые, наверняка, недоброжелатели и завистники, считали, что мужику Михаилу Васильевичу только по факту его родства с первым русским императором, вдруг открывались различные двери.