— Тот, кого ты окатил. Господин Гуссейнов. Тебе что-то говорит эта фамилия?

Фамилия говорила. Ручьев отвалил нижнюю челюсть, обнажив редкие желтые зубы.

— Разыгрываете?

Гуссейнова Ручьев знал как крутого уголовного авторитета. Все догадывались, как и на какие средства он живет и процветает, но никто ничего не мог поделать с человеком, на стороне которого стоят миллионы, и не рублей, а «зелененьких» — долларов. Гуссейнов к тому времени состоял членом совета директоров акционерного общества «Нафталин» и входил в правление придонского коммерческого банка «Зареченский».

— Нет, милок, я тебя не разыгрываю. Вот сижу и думаю, когда и где тебя хоронить будем и что на венке напишем…

— Товарищ майор…

Кольцов остановил его движением руки.

— Мне на твои оправдания с высокой колокольни плевать, Ручьев. Просто тебя, дурака, хоронить не хочется.

— Что же делать?

— Виниться. Дуй прямо сейчас к Гуссейнову. Он в ресторане «Золотой сазан». И падай в ноги. Я это всерьез. Увидишь, бухайся на колени. Как уж там извиняться будешь — твое дело. Если простит — считай, повезло. Не простит, извини: я тебя не учил прохожих водой окатывать. Это все твои большевистские штучки…

К Саддаму Ручьева пропустили не сразу, несмотря на милицейскую форму. Два существа с фигурами борцов тяжелого веса, перетирая зубами жевательную резинку, задержали его у входа в ресторан и стали пытать, что надобно менту в частном учреждении. Они явно считали себя здесь представителями власти, и мент для них был всего лишь подозрительным элементом.

Саддам сидел за столиком в углу пустого зала, с видимым аппетитом поедал шашлык и запивал его красным вином. За соседним столиком сидели такие же громилы, как и те, что стояли у входа. Увидев приближавшегося Ручьева, оба встали, расправили широкие плечи.

Не дойдя до стола, где восседал Саддам, Ручьев, кряхтя от боли (ныло подстреленное плечо), опустился на колени.

— Э-э, — Саддам махнул кистью руки, обозначая движение вверх. — Поднимись. Кто ты такой?

Ручьев назвался.

— А, мусор… Пришел-таки, собака?!

— Господин Гуссейнов! Да я!… Готов понести… Ради Бога, простите!

Саддам закурил сигарету. Передвинул ее языком в угол рта, кривя губы, произнес:

— Я на тебя, сученыш, не в обиде. Ты мне костюм обосрал. Лицо забрызгал. Но ты червяк. Раздави тебя — мокрое место останется. Мне это ничего не даст. Обижаться на червяков — не хватит нервов. Верно?

— Верно, господин Гуссейнов.

— Теперь решим так: я тебя прощаю, но долг за тобой остается. Ты можешь о нем забыть, но я буду помнить. Идет?

Фразы, произнесенные Саддамом, имели какой-то зловещий смысл, однако понять его, уяснить, что за всем этим скрывается, Ручьев не смог.

— Господин Гуссейнов…

— Выпить хочешь?

Ручьев проглотил слюну и кивнул, соглашаясь. Саддам налил в фужер минеральную воду и резким броском выплеснул ее в лицо Ручьеву.

— Еще?

Ручьев утерся рукавом.

— Еще?

— Спасибо, уже напился.

— Тогда иди с Богом, сученыш. Иди. — Саддам махнул рукой. — От тебя пахнет. Костя, помоги менту выйти…

Костя — двухметровый бетонный столб с загребущими руками — взял Ручьева под мышки, приподнял, повернул лицом к двери, легким пинком в зад придал ускорение.

— Пошел вон, паскуда!

… На вошедшего в кабинет Ручьева Кольцов взглянул, прищурив глаза. Ему не хотелось, чтобы сержант заметил блеск ярости, который неизбежно вспыхнет, едва он заговорит о деле.