Фролов грустно смотрел на нее, некогда такую любимую и такую чужую теперь…

– Я не знала, что он придет на выставку, – словно перемотав кассету, начала вновь Вера.

– Да все ты знала! – в отчаянии от ее лжи резко махнул рукой Сергей.

– Нет! – точно дразня его, категорически ответила она.

– Ах, нет? – с нарочитым смирением произнес Фролов, опустив глаза и сжав руки в замок, чтобы не залепить Вере пощечину. – Значит, если бы Пшеничного не убили, ты бы продолжала оставаться его женой и не сказала бы, что ребенок от меня.

Она сосредоточенно молчала несколько секунд, а потом ответила:

– Какое то время – да! Но потом я бы развелась с Олегом. И он был бы вынужден платить алименты. А мы бы с тобой поженились.

– Вера! Вера! – Сергей встряхнул ее за плечи так, что локоны ее прически вздрогнули. – Вера, не лги! Не сочиняй на ходу! Он бы платил алименты, а все завещал бы ребенку от новой жены, и это устроило бы тебя? – Гримаса боли и негодования перекосила его лицо. – Нет! – ответил он сам. – Ты перехватила замысел Вежиной. Ты ее руками убила последнего Пшеничного. Хотя, если разобраться, виноват в этом я. – Фролов подошел к стойке бара и налил себе рюмку водки. – Я, будто первый на свете мужчина, не имеющий опыта поколений, доверил любимой женщине тайну, от которой зависела жизнь другого человека. Невероятная, доисторическая глупость, – развел он руками. – Как только ты узнала, кто и, главное, с какой целью устраняет Пшеничных, ты составила свой план, и Вежина стала такой же марионеткой в твоих руках, какой уже был я. Затем ты опутала Пшеничного. Он послушной рукой, водимой тобою, подписал брачное свидетельство и составил новое завещание. Одну марионетку убили, другую отправили в дом с решетками, третья, притянутая за последнюю уцелевшую нить былого чувства, – перед тобой, но я ее разрываю.

Вера встала с дивана, сделала шаг к Фролову и сказала, устремив на него немигающий взгляд:

– Постой, не разрывай! Подумай!..

– Тебе советую сделать то же самое! Подумать! Как будешь жить дальше?.. Ты же убила Олега!

Вера усмехнулась уголками губ:

– Я никого не убивала! Запомни! А насчет твоего совета подумать… – Она снисходительно смерила его взглядом. – Я очень хорошо подумала. И хочу поделиться своими мыслями с тобой.

– Она замолчала, вынула из пачки новую сигарету, закурила и села на высокий табурет перед стойкой.

– Я шла по жизненной колее, как рабочая лошадь: детский сад, школа, институт, офис… И так бы я дошла до своего логического конца. Но зачем то судьба, вот зачем? – изогнувшись, она заглянула в глаза Фролова, облокотившегося на стойку бара, – приняв облик Станислава Михайловича Пшеничного, дала мне возможность оторвать взгляд от колеи и увидеть мир! Единственный и неповторимый. Прекрасный! Я увидела, что жизнь – это не череда дней, это череда созиданий. Откуда ты знаешь, что там, – подняла она руку, указывая вверх, – будут оценивать только за праведную, ничего никому не дающую жизнь. Ну просидела бы я затворницей да еще девственницей, злой, ненавистной, прикрывающейся маской смирения. Но я никому ничего не дала бы: ни тепла, ни работы, ни жизни. Я пишу книги – и одним дарю отдохновение, другим даю работу. Я родила ребенка! Я делаю, даю, творю… У жизни есть свои законы. Никто не в силах их поменять. Сильный творит жизнь, слабый прозябает. И не хочу я все время думать о смерти. Что потом – наказание или воздаяние. Мне дана жизнь, и я хочу жить, не прозябая и стеная, а дыша полной грудью. И я хочу, чтобы мой ребенок не тратил время на восхождение, а имел все для яркого старта.

– За счет других! – вставил Фролов. – Вера, ты, как бандит с большой дороги, обираешь и спокойно смотришь, как убивают других.