Мы спустились по крутой деревянной лестнице, миновали дверь в подвале. Стало прохладно и сразу очень резко запахло: хлор, уксус, скипидар, мышьяк — запахи, которые я знал, хотя сам не знал, откуда. Помещение было просторным, с каменными стенами и земляным полом. Там стояли огромные стеклянные бутыли, ряды коробок, пакеты с сухими травами. Где-то в углу мерцал свет — лампа на гвозде, слабая, с желтоватым пламенем.

Бородач поставил передо мной ведро с водой, сунул в руки швабру и тряпку. Что-то буркнул, ткнул пальцем в пол. Я не понял слов, но суть была ясна.

Он ушёл, дверь с лязгом захлопнулась.

Я остался один. Ноги подгибались, тело дрожало, как после высокой температуры. Я снова сел на пол, обняв колени. Голова кружилась. Сердце стучало медленно, но глухо. Я посмотрел на руки.

Маленькие. Узкие ладони, тонкие пальцы. На костяшках — свежие ссадины. Ногти обкусаны до мяса. Я медленно провёл рукой по голени — босая нога, синяки и ссадины. Полоски загара. Я перевёл взгляд на другую. Та же картина. Потом — на руки, на предплечья. Всё не моё. Я это знал с пугающей уверенностью.

Я с трудом встал. Обошёл подвал, задевая ведро. Нашёл низкую дверь, толкнул. Узкий коридор, в конце — помещение с металлическим бачком и умывальником. Там, на стене, над раковиной — зеркало. Тусклое, потускневшее, старое. От слабости я сполз по стенке на пол, но успел увидеть отражение.

И я его не узнал.

Глава 2

Сколько языков я знаю? Греческий — это понятно. Русский, украинский — это почти как родной, но чуть поменьше. Латынь — в пределах, нужных для работы. Разговаривать не смогу, но мне надо только понимать, что пишут врачи. Идиш — так, на бытовом уровне, анекдот рассказать могу, и понять тоже. Немного немецкого, только разговаривал мало. Молдавский и турецкий — на рынке, поторговаться. Главное — услышать, когда тебя дурят. Из турецкого в голове только одно осталось — «чок пахалы», «слишком дорого». А вот с испанским… Не было нужды. Был у меня сосед, Мигель, чистокровный идальго из Барселоны, но с ним в основном на русском разговаривали. Нахватался по верхам, конечно, маньяну знаю — главное слово у сеньоров. Это как у турков «бакалым», только тут означает: «сделаю, но когда-нибудь потом».

Слава богу, меня оставили в одиночестве, и я попытался разобраться, что со мной случилось. Может, это предсмертный бред? Мозг, которому не хватает кислорода, из последних сил пытается что-то изобразить, вот и получается такой сон? Но так долго? Чего нельзя сделать во сне? Пошевелить предмет. Я посмотрел на швабру. Потянулся. Взял. Тяжёлая, настоящая.

На полу валялась газета. Поднял — руки дрожали.

DIARIO DE LA MARINA, — гласила строгая, жирная надпись в шапке. Ниже мелко: La Habana, miércoles, 13 de junio de 1956. Картина маслом!

Я замер.

Испанский. Чёткий, читаемый, настоящий. Не может быть!

Бумага была сухой, чуть шершавой, с серыми колонками плотного текста. Где-то на обрывке — кусок заголовка: «Relaciones con los Estados Unidos».

1956. Куба.

Это был не сон.

* * *

Но если газета старая, то какой год сейчас? Ну уж точно не сорок четвертый, вряд ли специально для меня такое сооружали. И как я очутился в этом теле? Оно точно не моё! Я заметил, что должен прицеливаться, чтобы что-то взять — ту же газету удалось схватить с третьего раза. Хотя со шваброй все прошло штатно, но с таким добром даже слепой и наполовину парализованный справится, она большая.