Обогнув сцену, я остановился у дальней стены, откуда начиналась длинная анфилада великолепных комнат, заставленных музыкальными инструментами – из красного или эбенового дерева, черными, белыми, розовыми, кофейными. Некоторые пианино и рояли были совсем новыми, другие – восстановленными, но и те и другие стоили десятки тысяч долларов.

Услышав аплодисменты, я повернулся к сцене. Какая‑то женщина с замысловатой прической благодарила со сцены компанию «Стейнвей» за предоставленную возможность провести концерт в этом зале. Упомянула она и о том, что если кому‑то из родителей приглянется тот или иной инструмент, менеджер фирмы окажет им любую необходимую помощь. Родители выглядели усталыми, но готовы были терпеливо ждать, лишь бы увидеть своих чад на сцене; гордость за детей смешивалась на их лицах с решимостью выдержать и это, и еще много подобных мероприятий. Среди них я увидел и Джея – он сидел у стены довольно далеко от меня и держал в руках программку. Как и на баскетбольном матче в школе, Джей был одет в дорогой костюм и имел вид крупного маклера, финансиста или высокопоставленного корпоративного служащего с Уолл‑стрит, зашедшего в салон скоротать часок‑другой. Даже выражение некоторой отрешенности на его лице можно было легко объяснить заботами о делах более серьезных и важных.

Салли Коулз выступала одиннадцатой. Ее исполнение бетховенской Лунной сонаты не показалось мне ни особенно хорошим, ни особенно плохим. Нормально – вот, пожалуй, самое подходящее слово. Девочка вовремя давила на педаль, правильно брала аккорды, но это было, пожалуй, и все. Ни мастерства, ни таланта, ни вдохновения я не заметил, зато налицо была решимость. Салли глядела то в партитуру, то на собственные пальцы, и от этого казалось, будто только ее сила воли заставляет ноты звучать более или менее своевременно. Впрочем, вряд ли это имело большое значение – Салли смотрелась довольно эффектно, к тому же играть ей явно нравилось, и будь я ее отцом, я бы не стал особенно расстраиваться из‑за того, что у девочки нет никаких особых музыкальных способностей; главное, что она счастлива, что все у нее будет хорошо и что в жизни она, скорее всего, станет удачливой победительницей.

Пока Салли играла, я воспользовался возможностью, чтобы еще раз взглянуть на Джея. Он сидел неподвижно, повернувшись ко мне полуанфас и согнувшись, словно ювелир‑огранщик, который, моргая от напряжения, внимательно рассматривает драгоценный алмаз. Но не только внимание выражало его лицо; на нем была написана самая настоящая боль. Да, боль и неподдельное страдание.

Закончив играть, Салли вскочила и отвесила заученный, немного нервный, но очаровательный в своей безыскусности поклон. Потом она поспешно вернулась на свое место и, не скрывая облегчения, плюхнулась на стул рядом с какой‑то женщиной лет тридцати с небольшим, державшей на коленях младенца. Я узнал ее практически сразу – это была та самая женщина, которую я заметил из окна квартиры Элисон. Она что‑то сказала Салли, та в ответ пожала плечами и, повернувшись к сидевшей рядом подружке, стала, хихикая, что‑то с ней обсуждать. Затем ее внимание привлекло выступление маленького полного мальчугана с рыжими кудряшками, который, надо отдать ему должное, играл гораздо лучше Салли.

Джей тем временем опустил голову, словно собираясь с силами, затем снова стал смотреть на Салли, которая об этом даже не подозревала. Сползши вниз по спинке стула, она укрылась за программкой и вовсю болтала с подружкой. Выглядело это не слишком прилично, и мачеха, наклонившись к Салли, сказала ей что‑то резкое. Та сразу села прямо, но продолжала болтать. Глядя на нее, я подумал, что Салли прелестна, хотя пока еще не вполне сознает это. Мне также было очевидно, что в будущем красота может серьезно осложнить ей жизнь. В этой жизни так чаще всего и бывает.