– Ведь вы хотите этого, не так ли?

– Да, – ответил он, и его взгляд прожег ее насквозь. Пять минут назад для них все было предельно просто, но теперь все изменилось.

Джей снял кислородную маску с держателя, прижал ко рту и закрыл глаза. Пульсометр над регулировочным краном замигал. Джей глубоко вдохнул и выронил маску.

– У нас было всего две недели. Каждый вечер я приходил к ней. Я знал – скоро она должна уехать, мне тоже нужно было отправляться на тренировочную базу моей новой команды. Мы были вместе почти каждую ночь. Чего ты от меня хочешь – мне было девятнадцать, я добился успеха в любимом виде спорта, и я был влюблен!

Потом, сказал Джей, настала их последняя ночь. Днем Элайза позвонила ему домой, чтобы предупредить: у ее родителей изменились планы и она уезжает завтра. Она очень хотела еще раз увидеться с ним перед разлукой. Джей должен был срочно прийти к ней, как всегда, тайком. Между их домами было всего несколько миль, и он решил бежать бегом. Машину матери Джей брать не хотел – у нее была японская микролитражка, которая только подчеркивала, насколько они были бедны, а отец ездил исключительно на потрепанных фермерских грузовичках, над которыми он к тому же трясся как над невесть каким сокровищем. Да, бежать бегом было единственным разумным выходом, и он побежал.

В тот раз они встретились не на корте, а на берегу, на пляже. Элайза прихватила с собой одеяла и корзинку с припасами для пикника. Они провели на берегу большую часть ночи, и пока Джей говорил, я отчетливо представлял себе, каково это – быть молодым и разрываться между любовью, тоской и желанием, и оттого его чувства отнюдь не казались мне по‑детски неглубокими и поверхностными. Напротив, они были, наверное, ничуть не слабее тех переживаний, которые выпадают на долю мужчин и женщин в середине или в конце жизни и которые кажутся тем более тяжелыми, что к ним примешивается горькое сознание того, что ты уже не молод. Джей подробно рассказал мне о той последней ночи, и когда я думаю о нем и о его молодой англичанке, я отчетливо представляю себе их слезы, их мучительно сладкие поцелуи.

Но вот Джею пора уходить. Уже поздно, скоро взойдет солнце, и ему надо домой. У него нет машины, но не беда. Он думает о девушке и чувствует себя сильным. Он знает, что у него достанет выносливости пробежать эти несколько миль даже после ночи любви, после слез и мучительного прощания. Джей просто знает это – ему нет необходимости думать об этом специально. Сейчас он целиком состоит из рук и ног, из мускулов и легких, которые прекрасно его слушаются, и ему даже нравится проступивший на лбу и на спине пот, потому что он знает, что сможет пройти последние четверть мили пешком и остыть. Джей бежит по главной дороге наперегонки с собственной тенью, которая то нагоняет его, то снова отстает, сплевывает залетевшую в рот мошку и вскоре сворачивает к отцовскому полю. Он вырос в этих местах и знает здесь все повороты, все боковые тропинки, и светлая летняя ночь ему не помеха. Потом он вдруг замечает, что в его доме на противоположном конце поля горит свет, и впервые задумывается о возможных неприятностях. Да, похоже, неприятности у него будут. Отец хотел, чтобы назавтра Джей встал очень рано – около шести утра, а сейчас, наверное, уже три. Что ж, быть может, ему еще удастся поспать часок‑другой, думает Джей и решает срезать путь. Он пойдет напрямик, через поле, и выиграет несколько минут. Правда, ему придется прыгать через картофельные ряды, но это его не беспокоит – он по‑прежнему ощущает в руках и ногах упругую силу, чувствует приятное покалывание в боку. Все это ему хорошо знакомо – нечто подобное Джей уже испытывал, когда играл в футбол или бегал короткие отрезки на баскетбольной площадке. Да и тренеры фарм‑клуба «Янкиз» заставляли его много бегать – и для общей физической подготовки, и с базы на базу, и за аутфилдера, и по «бегущей дорожке».