Разом стало так тихо, что отчетливо послышались доносившиеся с улицы шаги проходившего патруля.

— По стратегическим соображениям, — медленно, раздельно, с подчеркнутым спокойствием, продолжал Шольте, — части германской армии оставляют город и отходят на более удобные позиции. Тактическая перегруппировка — ничего больше, — смягчил он слово «отходят». — Нажима со стороны противника нет. Спокойно, спокойно! — остановил он вскочившую с места Женю. — Все желающие могут уехать. В мое распоряжение командование предоставляет четыре вагона: под типографию, редакцию, для людей и погрузки оборудования. Начало этой погрузки завтра, с утра. А сейчас мы со Всеволодом Сергеевичем удалимся и обсудим все ее детали.

Доктор Шольте поклонился всем разом и, пропустив Брянцева в дверь первым, вышел за ним.

С минуту еще длилась полное молчание. Потом заговорили все одновременно.

— Разве можно так спешно собраться? — беспомощно обмякла на своем кресле Елена Николаевна. — Завтра уже грузиться. Это ужасно. Так внезапно.

— Хорошенькое внезапно, — напустилась на нее Женя, — две недели по всему городу только об эвакуации и говорили!

— Ну… говорили… И только. А теперь? Так вдруг?

Котов и Вольский, уже в пальто и шапках, подошли к Ольге.

— Если я понадоблюсь Всеволоду Сергеевичу, то пусть вызовет меня в любой час, — своим обычным размеренным тоном сказал ей Котов. — Мы с Николаевной спать сегодня не будем.

Николаевной Котов называл свою мать, со всеми ласковую, приветливую, улыбчивую старушку, приносившую ему на работу, в редакцию, то замечательно вкусные пирожки, то румянистые, как она сама, и такие же пышные блинки.

— И ее с собой потянете? Трудно, пожалуй, ей будет, — сказала Ольга.

— Не трудней, чем другим. Во всяком случае, легче, чем меня одного отпустить. Ведь она только мной и живет, — ответил ей Котов и его бесстрастное, холодное лицо согрелось прихлынувшей к нему теплотой.

— Ну, а я просто высплюсь сегодня, как следует, — пожал руку Ольге Вольский. — Мои сборы коротки. А вот придется ли спать в эвакуационном вагоне — это вопрос. По опыту эвакуации из Ленинграда это знаю. Кстати, куда же мы едем?

Ольгунка развела руками.

— Всеволод до сих пор сам не знал об оставлении города. Вероятно, не знал даже и Шольте. Вы видели, что солдат принес ему какую-то бумагу? Думаю, что это был приказ.

— Мне самвсемех, да еще тесть-паралитик на придачу, куда ехать? — дергал за рукав печатника метранпаж. — А тебе, самодин, полный ход! Крути, Гаврила! Барахло в карман, паспорт на извозчика — и всё тут! А мне, как ни кинь, на риск итить надо, другого хода нет… А тебе какая нужда самому в петлю лезть?

— Расстаемся, значит? — грустно кивал головою печатник, наливая две стопки. — Ну, что ж, по такому случаю…

— Я с вами отсюда пойду, к вам, Ольга Алексеевна, собираться вам помогу, — взяла под руку Ольгу тихая Мария Васильевна.

— А сами вы? Ведь вы тоже поедете?

— Нет, Ольга Алексеевна, я останусь.

— Что вы, капелька моя дорогая! Неужели думаете, что советские церковь вашу в покое оставят? Коров ваших? Вас самих?

— Совсем я этого не думаю, — покачала головой «Капля молока», — церковь разгромят, а коров разбазарят. Я это знаю.

— Так зачем же, зачем? Шольте безусловно, даст вам путевку, Всеволод настоит на этом!

— Другая моя путевка, — прошептала на ухо Ольге маленькая женщина.