— Исповедаться вам хочу, чтобы вы обо мне плохо не подумали.

— Я и не собираюсь о вас плохо думать, Мишенька. Я вас люблю. Вы хороший. Ну, а если вас самого тянет поговорить по душам, так валите. Никто нас здесь слушать не будет, хоть и народ кругом.

Ольга и Миша спускались к вокзалу по главной улице города. Об эвакуации знали уже все: напечатанное ночью объявление комендатуры было расклеено по стенам тем же Володькой, который и пять месяцев тому назад на тех же стенах, такой же пьяный, расклеивал первые прокламации занявших город немцев. И улица была такой же, как вчера, как третьего дня, как месяц, два месяца тому назад. Так же громыхали и фыркали на ней покрытые пятнистым брезентом автомашины, так же неторопливо, деловито проходили немецкие офицеры и солдаты. Лишь у дверей некоторых учреждений сбивалось в небольшие группы русское население, да на грузовиках поверх брезента иногда валялись задравшие ножки столы и стулья.

— Ну, начинайте вашу исповедь, кайтесь, — приняла несколько юмористический тон Ольгунка.

Мишка уловил его и помрачнел.

— Вы не смейтесь, Ольга Алексеевна, — тихо сказал ей он, — я ведь с вами, как с родной матерью.

Ольга переняла узелок левой рукой, а правой взяла Мишу под локоть.

— Не сердитесь. Я так, сдуру. Ну, в чем же дело?

— Я остаюсь, — свалил груз с плеч Миша.

— Мишенька! — став перед ним, воскликнула Ольга. — Да с ума вы, что ли, сошли? Неужели ради Мирочки? Не дурите мой Мишенька. Таких Мирочек еще много-много встретится в вашей жизни. А жизнь у вас только одна. Ее-то хранить и беречь надо…

— Нет, Ольга Алексеевна, не из-за нее, а по своему решению и еще … по приказу, — серьезно и тихо сказал Миша.

Ольга побледнела и уронила узелок.

— Миша! — всплеснула она руками. — Неужели я в вас ошиблась? Неужели вы…

— Нет, нет, Ольга Алексеевна, — поднял упавший узелок и растерянно совал ей его Миша, — вы такого обо мне не думайте. Не засланный я, не продажный. Нет. Мой приказ от другого командования исходит…

— Какого же. Миша? Ничего я не понимаю.

— Сейчас всё поймете. Помните, я вам говорил, что ребята наши и я тоже в тайную русскую организацию вступили, помните?

— Ну, помню. Сказали, а потом замолчали. Значит, так это, одна романтика была.

— Не романтика, Ольга Алексеевна, а настоящая работа была. И теперь она есть. Русская, для России работа.

— Партизанщина?

— Да, партизанщина, — кивнул головой Миша, — только не против немцев. Нет. Скорее даже за них, но, отдельная, под своей, под русской командой и в русских, только в русских интересах.

— Что же вы делали? — светлея лицом, расспрашивала Ольга.

— Делали кое-что. Начальник наш очень активный. По колхозам и в городе тоже свою сеть раскинул. Советских, засланных в районы, ликвидировал… И здесь тоже. Ликвидацию Плотникова помните? Загадочной она считалась. Так это, наши ее произвели, потому что у него советская радиостанция была. Партизанов по лесам тоже. Делали, что могли, а теперь еще больше сделаем. Оружия много в колхозы перебросили и еще добавим. Теперь самая страда и начинается, в тылу у советов будем действовать.

— Безнадежное это дело, Миша, — грустно покачала головой Ольга. — Ну, сначала может быть, и покрутитесь, попартизаните, а потом, безусловно, всех ваших выловят и вас в первую очередь.

— Бог не без милости, казак не без счастья, — беспечно махнул головой Миша.