— Бедный город! — грустно промолвила Ольга. — Чужой он мне, не люблю я его, а все-таки жаль.

— Вот и я тоже сказал доктору Шольте. И знаешь, что он мне ответил?

— Откуда мне знать? — вытянулась под одеялом Ольгунка. — Сказал, что его назад вернем?

— Нет, он с искренней, на самом деле искренней слезой в глазах, но все же по-немецки наставительно поправил меня: — «Бедные люди…» И был прав. Ну, а теперь спим, — выключил Брянцев свет.

— Знаешь, — помолчав, в темноте снова заговорила Ольгунка, — в первые дни, даже в первые недели оккупации во мне боролись два чувства к немцам. Одно — смесь радости от их прихода, от поражения советчиков, благодарность к ним за это, восхищение перед мощью их армии… А другое, наоборот, злоба, досада … Злоба за то, что они сверху вниз на нас смотрят, а досада, досада — сама не знаю на что. Пожалуй, на то, что они, а не мы, мы сами бьем советскую сволочь.

— А теперь?

— Теперь нет. Теперь я много простого, житейского, человеческого в них вижу. Только странные они всё-таки. Вот тот же Шольте: жалеет людей, именно людей и от всего сердца их жалеет, а получи он приказ этих людей истребить — ни на минуту не задумается и в совести его ничто не шевельнется. Трудно нам их понять.

— А им нас еще труднее, — сонным голосом ответил Брянцев. Наутро, еще затемно, он ушел в редакцию.

— Надо уничтожить весь архив, чтобы имена писавших нам им не достались. Кроме того, постараюсь забрать побольше из библиотеки. Пригодится. Все это погружу и сам повезу на станцию. Ты же поесть мне туда принеси. Кстати и место в вагоне выберем, закрепим его за собой.

Теперь Ольга несла ему еду: хлеб, котлеты и пирожки с картошкой.

«Промерзли они все там, наверное. Да и подбодриться не мешает», — подумала она и завернула на базар.

Там было пусто и уныло, как в советское время. Кое-где небольшими группами сидели торговки кислым молоком, жухлыми солеными огурцами и неизменными семечками. Муку, мясо, картошку, как ветром сдуло.

Около стены водокачки табунком толпились мужчины. К ним и направилась Ольга.

— Пол-литра есть? — спросила она первого с краю.

— Вам какой: самогонной или запечатанной?

— Конечно, запечатанной.

— Пятьсот рублей теперь такое конечно стоит. Подорожало! — задорно ответил продавец. — Советскими. Марок не принимаем.

— Да ведь я недавно триста платила!

— Мало ли что, — отвернулся парень, показывая этим, что ни рубля не скинет.

— Ну, давай!

— Брали бы заодно и другую, барынька, завтра еще дороже будет, — деловито посоветовал продавец, получая деньги. — Честно предупреждаю, — показал он горлышко из бокового кармана.

— И одной хватит, — сердито отрезала Ольга.

Но полученное на базаре тяжелое впечатление прошло, когда она вернулась на главную улицу. Солнце рассыпало огнистые искры по чистым, снежным полотнам, покрывавшим крыши. Оттуда падали и звонко рассыпались ледяные сосульки. Ольге стало даже весело. Предстоящий прыжок в неизвестное здесь ее не страшил.

— Вот хорошо, что я вас на улице встретил, Ольга Алексеевна! А то не знал, где искать: дома, в редакции или на станции, — остановил ее за локоть, догнавший бегом Мишка.

— А на что я вам так срочно нужна? — ласково протянула ему левую руку Ольга.