Молитвы Шимэн знал все на память, быстро-быстро прошептывал их, то опасливо и покаянно, падая, как в Йом Кипур, на колени, а то вдруг посредине гэбэйта принимаясь разглядывать свои плоские белые ногти, часто кивая головой и – «да-да-да» – с самим собой разговаривая:

– И мир древний, значит, и мир нынешний – от всего этого отстранились, да? Все возложено на меня одного? Но подите найдите-ка поганого сего Сатану, а может, он прикинулся возчиком – песок перевозит?

Надолго задумывался, всматриваясь в даль, в черную точку, шевелящуюся там, в поле, над которым плавают и уплывают облака. Различив пахаря, идущего за волом, догадывался, что уже высевают озимые и скоро наступят Йомим-нэроим – Дни трепета.

В этот раз, почти усыпая после многих ночей без сна, отощавший, оголодавший до обмороков, с онемевшими, точно отнятыми руками и ногами, он тупо и путано думал о том, что хорошо бы уйти на край земли, на берег моря. Сел на пол – и увидел сон: в желтых песках посреди пустыни высилась башня с тремя пристальными глазами; лев, огромный как дом, распахивал зев и со злобой, поглощающей всю окрестность, ревел и плевался слюной огненной, рык его доносился надрывно и мощно:

– Горе, Шимэн, горе тебе, ибо ты осквернил мое имя! Разгуливаешь по свету и женщин бесчестишь! Горе, горе тебе!

Шимэн вскочил, как от укуса, в холодном поту, ощущая всем телом ужас, проникающий внутрь, как сквозь сито, сквозь поры. Отпрянув от увиденного – понял, что визия эта не что иное, как происки нечисти: это всё Ситрэ-Ахрэ, всё их царство поганое напускает на него чары, дабы искусить, совратить, покрыть грязью и погубить его.

Солнце было на сходе. Наполненное огнем, оно опускалось между кронами двух дерев. Воронья стая кругами носилась над каменной ветряной мельницей, тяжелые птицы сталкивались на лету и, как по сговору, разлетались в разные стороны, истошно каркали – и страхом веяло от их крыльев, вековечным страхом перед настающей ночью и ее призраками во тьме.

Шимэн быстро снял с себя облачение, далеко вперед плюнул по высокой дуге и, расставив широко ноги, затараторил, зажмурив глаза, словно был внезапно ослеплен светом:

– Что, упираешься? Артачишься? Первым напасть решил, да? Так и будем друг за дружкой ходить, подстораживать?..

2

Целых восемь дней прошатавшись на ярмарке в Ленчине и ничего там толком не содеяв для избавления человечества от Сатаны, Шимэн впал в отчаяние. С рассвета до позднего вечера слонялся между телегами, вступал в беседы с торговцами, бранился в лавках, требовал показать ему то один, то другой, то третий товар, перебирал пальцами зерно в мешках, слизывал с ладони муку, шел к мясникам, похлопывал по бычьим задам, путался у всех под ногами, смешивался с толпой – и не забывал, зачем он здесь: принимал униженный вид, получал от раздраженных лошадников отхлест кнутом, досталось и от потных багроволицых пьяных крестьян, у которых то и дело кто-то что-нибудь воровал, и они, озверев, били чем ни попадя всякого, кто подвернется…

Это случилось сразу после праздника Суккэс, когда в селах амбары уже все засыпаны, а базары, ухабистые и загаженные вместе с прилегающими улицами, запружены повозками и лошадьми. Из раскрытых настежь дверей вырывался, клубясь, как из бани пар, горький приторный белесый чад. Хриплые голоса долетали оттуда, пенье и выкрики. Крестьянские парубки – парняги с льняными нечесаными головами и хмельными, сведенными от разгула глазами – плясали, в наплыве любви и похоти, с паненками в широченных цветастых юбках, девки – кровь с молоком, цыцок полные пазухи.