Ярид, ярмарка в Ленчине. Разгоряченный воздух безумия, визг, вопли, ор, рев множества ртов, пенье гармошек, ржанье, предсмертный хрип недорезанных в клетях свиней, петушиный крик и кудахтанье кур.

Евреи и гойим собрались со своими лотками, складушками-стойками, ятками; карлики и нероженки со всей Польши понаехали к знаменитому чудотворцу, бал-мойфесу, склеивающему осколки души у жен-разведенок, у агун-брошенок, разыскивающих мужей; у калек, страждущих избавленья от болей; у чистушников-путников, спящих в телегах под открытым небом или гуртом в нищих приютах, в прихожих чужих синагог; в пристройках у вечно молящихся за чужие грехи и скорбь в своих собственных душах.

Несло свиньями, сгнившей соломой, сырыми смрадными шкурами. Посреди всего этого бедлама и укачивающего гомона, в самом центре площади, на просторном помосте стояли несколько «турок» в красных тюрбанах и полотняных халатах. Они что-то горланили на своем диком говоре, помеси турецкого с польским, подбрасывая оловянные ложки в воздух, вытягивая изо рта разноцветные ленты, втыкая в живот себе длинный кинжал или саблю, и такие при этом рожи скраивая, что земля от раскатов похабного смеха толпы гулко вздрагивала.

– Старый Пейтуш на войну не пошел, кохал жену – слушал в бабьем пузе шорох, да и нюхал, знать, не порох… Ислам-бей, труса бей!

– Посетите-ка, паньё, наше представление и получите свое от нас поощрение: нитки задаром и сбавка на чесучу, бери – не хочу!

Шимэн давно ждал уже этого дня. Через книгу «Зоар» подан был ему знак, что Сатана нынче здесь будет, и как только удастся его ухватить, миру тут же во всем блеске предстанет Мэшиех бен-Довид. От страшной мысли, что Нечистый может улизнуть и на сей раз, у Шимэна мурашки в голове засеменили…

Весь расхристанный, с разметанными полами, Шимэн носился без устали, ко всем приставал, что-то подолгу нахрапом втолковывал, бежал дальше на своих длинных, как жерди, тонких ногах. Две старые бабки, увидев его с козел повозки, ужаснулись, вместе ухватились за кнут и беззубо заверещали, что явился Антихрист.

Привязанная к заднему колесу собака, с обрубленным хвостом и слезящимися узкими глазками, полными унижения и запекшейся злобы, кровожадно вонзила Шимэну зубы в икру и молча смотрела на него снизу с необъяснимой ненавистью во вздернутой, с раздувшимися ноздрями, морде.

Шимэн рванулся, метнулся в сторону сидящего, сгорбившись втрое, нищего – старичка в желтом кацапском армяке, из-под краев которого торчали босые скрюченные пальцы ног с кругляшками больших гулей.

Голова у старика была приплюснутая, вся в остатках седых волос и пятнах давней парши. На шее – несколько нанизанных на шнурок бусин, украшенных медными крестиками и всякими изображениями. Там, где на лице должен быть нос, – повязка на двух тесемках, а вместо глаз – две красные мясного цвета дыры. Перекошенный облезлый рот, исторгая проклятья, растягивался от уха до уха, изо рта не переставая текла слюна.

Взглянув на старика, Шимэн весь переменился, зрачки вдруг расширились, руки и ноги затряслись. От уверенности, что он наконец отыскал Сатану, в мозгу у него померкло, он сразу забыл все заклинанья и формулы, язык, как обледенелый, с трудом шевелился во рту. Потом Шимэн заговорил, громко произнося несуществующие, на слух как будто гойские слова, чтобы, значит, не выдать себя:

– Ту-ту-ту гроши… маш… веж…

Обе руки он сунул в карманы, нашаривая и вытаскивая потертые русские трешники, медные пятаки с дыркой в середке, которые он стал сыпать нищему в шапку.

Вспомнив, что перво-наперво следует очертить вокруг Сатаны круг размером в четыре локтя, он принялся прорывать ногой желоб в грязи и мусоре, с трудом соблюдая расчет и что-то без передышки пришептывая. Кадык у него выпер на горле; ермолка, как крышка над паром, приподнялась над головой, удерживаемая той таинственной сверхчеловеческой силой, что таится в безумцах; слова сыпались изо рта, как из мешка, бесконечные формулы, имеющие отношение к иным мирам и почерпнутые из «Зоар» и «Книги Творения», при чтении которых мальчики в хэйдэре бледнеют и потом их мучают страхи…

– Хасорэф хагодл вэхагибэр.