Нора руководила ремонтом, продумывала каждую деталь: форму дверных ручек, складки штор, сочетание цветов, освещение – и, конечно, свой рабочий стол, инструменты и шкафы, в том числе промышленные стеллажи, переоборудованные для хранения фурнитуры. Эдди щедро оплатил бо́льшую часть работ – того, что получала Нора, едва хватило бы на краску для кухни. И вот результат – такое волшебное место.

Когда последняя коробка была разобрана, Эдди поднял тост:

– За будущее! За твою новую жизнь! Больше никакого офиса, авралов, идиотских клиентов, которые тебя не заслуживают. Это начало твоей свободы, моя любимая!

Когда Эдди предложил Норе уволиться и полностью посвятить себя искусству, она сперва удивилась: она знала, что действительно талантлива, но никогда не думала о том, чтобы открыть свое дело. Но Эдди взял бумагу и ручку, стал выписывать цифры, чертить колонки и графики, рассчитал затраты на материалы, электричество, упаковку, транспорт, логистику – и при этом осыпал ее поцелуями. Она создаст свой бренд, говорил он, и его глаза горели. Пройдет совсем немного времени, и ее работы будут нарасхват. А пока он станет ее спонсором, советником, проводником в темном лесу бюрократии. Его энтузиазм глубоко тронул ее. Нора бросилась ему на шею: как же она любит этого человека, который больше всего на свете желает ей счастья, как она любит этого дальновидного и пылкого мужчину. Как же ей повезло! Да, ответила она, я согласна.

Но почему же именно это слово – свобода – вызвало у нее приступ паники? Звон в ушах разрывает барабанные перепонки, и вот она покидает свое тело, видит себя скорчившейся на полу камеры, серые бетонные стены медленно сдвигаются, безжалостно пожирая пространство. И острое осознание, что она вот-вот исчезнет навсегда: вскоре от нее не останется ничего, даже атома.

Эдди коснулся ее щеки, и Нора вернулась в реальность. Глубоко вздохнула, и все вокруг постепенно заняло свои места – с негромким шипением и треском, как на экране старого телевизора, который наконец поймал сигнал далекой антенны. Все прояснилось, но еще несколько часов она чувствовала тревогу и не могла понять – отголосок ли это ее глупых мыслей или страх оказаться сумасшедшей, которой место в психушке.

В третий раз это случилось после родов. Нора вспоминает, как начала задыхаться, когда врач в роддоме сообщил жестокую правду: Лени, которой было всего несколько часов, может умереть в любой момент. Скорее всего, умрет. Неизвестный вирус вытягивал из ее маленького, худенького тела все силы, и никакое лечение, никакие лекарства не помогали. Норе, измученной тяжелыми родами, показалось, что она летит вниз, сорвавшись с вершины абсолютного счастья, на которую вознеслась, услышав первый крик дочери, падает и падает в бездонную пропасть страдания.

Она вспоминает бессонные, полные ужаса ночи, когда, склонясь над пластиковым кувезом, посылала небу безмолвные мольбы. Вспоминает, как лицо горело от постоянных слез, вспоминает свои онемевшие руки, которые уже не могли качать ребенка, вспоминает чувство вины и ужасные мысли, что лучше закончить все разом, приблизить неизбежное. Она часами смотрела в окно, представляя, как легко из него выпрыгнуть, прижав младенца к груди. Насколько это было бы проще для них обеих.

Но однажды утром тело Лени неожиданно перестало отвергать растворы от обезвоживания. Иммунная система, до сих пор не проявлявшая никакой активности, вдруг включилась и победила врага. Нора вспоминает объятия Эдди, и как они плакали от облегчения, и свой восторг. И сразу вслед за этим – сомнения: природу вируса никто не смог объяснить, так где же гарантия, что он не вернется завтра, через пять лет, через десять? Тогда и появились эти видения: две фигуры, скованные наручниками, мать и дочь, увязающие в зыбучих песках, бредущие к неизбежному концу, и огромные стальные щипцы сдавливают горло, не позволяя задать терзающие ее вопросы.