Не он стал причиной того, что случилось. Стены его крепости были надежны. Он никогда не переступал границ назначенной ему роли, он знал свое место. Научился довольствоваться мимолетными ощущениями. Но однажды вечером Нора постучала в его дверь, мертвенно-бледная, потерпевшая кораблекрушение, в своем золотом платье. Он сразу понял, что Эдди нанес очередной удар, снова причинил ей боль, из-за него она в таком отчаянии. И вмиг под ногами у него разверзлась пропасть.

Позже, несколько дней спустя, когда она направляла его руку, когда отдала ему всю себя, когда любила его всем телом, всей душой, самые сильные ощущения принес ему не секс, хотя Джона пережил самое мощное наслаждение в своей жизни; сильнее всего было не чувство, что он растворяется, тонет в ее теле, и не то, как она засыпает у него на груди, а самым сильным было чувство осознания, что наконец-то сомкнулся круг, изначальной точкой которого была Лени. Самым сильным было понимание, что все, происходящее с ним прежде, обрело смысл.

И вот теперь он словно идет по канату. Рано или поздно им придется выбраться из этого опьяняющего тумана. Нельзя бесконечно прятаться, хотя Нора уклоняется, избегает разговоров об этом. Он уверен, что Лени их поддержит. Он станет для нее опорой и оплотом, так же как стал всем этим для Норы. Когда они вместе, то образуют единое целое, когда они втроем, находится решение всех проблем, появляется цель, между ними возникает особая связь.

С тех пор как Джона начал видеть все по-другому, он осознал, что жил до сих пор в безвоздушном пространстве, сквозь которое тянулась лишь бесконечная гимнастическая дорожка. Ему тридцать семь лет, а он еще не начинал жить. Время пришло.

Нора просит молчать, и он чувствует себя раздавленным. Она уходит, стоит ему заговорить о будущем, близком или отдаленном. Возражает, если он осуждает Эдди. Она бросает ему в лицо, что он ничего не знает о ее муже, ничего не знает о том, что значит жить на руинах, и ничто не вечно. Она не понимает, какую боль причиняет ему. Всего несколько слов, и Джона снова видит своих матерей – биологическую и приемную.

Ничто не вечно, это правда.

Их первая ссора: он упрекает ее в том, что ей не хватает мужества. Она уходит, он тоже выскакивает на улицу и бежит, не глядя по сторонам, бежит, пока легкие не начинают болеть. Воздух такой плотный, огромные стаи скворцов кружат над головой, тучи черных птиц пульсируют, сливаясь и распадаясь, застилая небо, колени Джоны подгибаются. Он вернется, вытянется на постели и, если повезет, провалится в небытие, лишенное снов.

Он пишет Норе:

– Ты права. Не будем спешить.

На нем одежды мудреца, но сам он, Джона, – воплощенный хаос.

Тот самый день

Лени

Болезненный спазм застал ее врасплох: кровь появилась, когда она надевала купальник, в котором собиралась выступать. Заполнила пространство между бедрами, струйкой сбежала по правой ноге, прочертив на коже лишнюю венку. Лени растеряна: она ожидала месячных лишь через несколько дней. Накануне она почувствовала знакомую подавленность, но списала все на обстановку в доме – на необычную взвинченность матери, на замечания отца, вызывающие глухое раздражение, на копившуюся уже несколько месяцев в ней самой распирающую вязкую злость, на тяжелое небо, неутихающий ветер, ворчание вселенной.