– Ты еще маленький, Джона. Позже ты все поймешь.

Что ж, вот оно, это позже. Но он видит лишь очередное подтверждение своей теории. Если рушится дамба, можно обвинять инженеров в ошибке, владельцев строительной компании в коррупции. Если земля уходит из-под ног и тысячи людей гибнут, обвиняют застройщиков или чиновников, нарушивших стандарты безопасности. Жадность, погоню за выгодой, желание сделать побыстрее и попроще, – все это можно объяснить свободой выбора, Бог тут ни при чем. Но здесь? Кто скажет, почему монстр из ветра и воды внезапно обрушился на эту улицу, на этот район, на Нору? Кто объяснит эту логику – человеческую или божественную? Что это, случай, совпадение? Нет, это судьба.

Его собственная судьба, думает Джона, решена уже очень давно: ничто не вечно. Все заканчивается.

Он смотрит на Лени. Ее взгляд блуждает, она сжалась, обхватила колени руками, волосы рассыпались по плечам, ее юная красота потускнела. Он хотел бы облегчить ее страдания, но сначала ему нужно справиться со своими, собраться, подготовиться к неизбежному: Лени и Эдди, дочь и муж Норы, заберут все горе себе, боль от потери матери и жены, вновь оттеснят его на место, которое он уже давно покинул, – и он вновь станет всего лишь одним из множества знакомых Норы. Он должен скрывать боль любовника, возлюбленного, того, кто сходит по ней с ума, того, кто еще вчера утешал ее поцелуями, чья душа сливалась с ее душой; теперь он должен спрятать свои страдания, склониться перед законной семьей.

– Вон он, – внезапно говорит Лени. – Папа здесь.

Она вскакивает и, плача, бросается к человеку, который только что появился и которого при других обстоятельствах Джона, возможно, и не узнал бы – так сильно он изменился, так постарел. Джона давно не видел Эдди, неужели всего за год он так осунулся, стал бледным, как призрак? Где тот надменный властелин мира? Джона смотрит, как Эдди обнимает Лени – молча, дрожащими, неуверенными руками. И на его лице, несмотря на все, что Джоне известно, несмотря на все, что он в нем ненавидит, он читает отчаяние.

– Они сказали, что мама не выжила! Папа, это я виновата! Она не должна была туда ехать…

– Лени, ты не виновата. Никто не виноват, – отвечает Эдди.

Это мы еще посмотрим, думает Джона. Он уверен, что рано или поздно во всем обвинят его. А если не его, то тамблинг. В цепочке причин он – центральное звено, идеальный виновник.

– И потом, ничего еще точно не известно, – говорит Эдди.

– Что же нам делать? – спрашивает Лени. – Я хочу вернуться туда, вдруг… вдруг…

– Давай не будем мешать спасателям. Я отвезу тебя к бабушке.

Лени отстраняется, отступает. Какое пронзительно трогательное движение – плавный шаг, вытянутый носок. Даже в этот трагичный момент ее грация выплескивается наружу.

– Папа, я не поеду к бабушке, это слишком далеко. Сними номер в гостинице.

– В городе только две гостиницы, и в них уже нет мест.

– Тогда квартиру! Ты же сам говоришь: деньги все решают.

– Да?! – вдруг взрывается Эдди. – Я так говорил? Значит, я был дурак. Деньги не вернут твою мать, Лени.

Лени, задохнувшись, сгибается. Достаточно одной фразы, и она снова превращается в потерянного, напуганного ребенка, ей снова не шестнадцать, а шесть – восемь лет.

– Прости! – восклицает ее отец.