Он делает шаг к дочери, но она отступает. Джона смотрит на них, на двух человек, которых пожирает одно несчастье, один страх – тот, что душит и его самого, страх за Нору Бауэр.

– Лени, подожди.

«Подожди». Наверное, это безумная мысль: двое мужчин, которые не испытывают друг к другу никакого уважения, но которых объединяет нечто большее. Так что подожди и доверься мне.

– Вы оба можете жить у меня. Квартира большая.

Посмотри на меня, Лени. Квартира большая, и я сделаю для тебя все: буду терпеть твоего отца, мы станем жить рядом, как два зверя, которые согласились на это ради твоего блага, ты вернешься к учебе, продолжишь тренировки, потому что ты – сама жизнь. Наша жизнь, и его, и моя. Моя уж точно. Его? Будет видно. Посмотри на меня, Лени, я не сдамся, мы продолжим искать ее, здесь или где-то еще, пока не найдем след, пока не обнаружим тело, пока не придется признать, что ее больше нет, и как-то жить дальше, но, прошу тебя, доверься мне.

Они смотрят друг на друга, все трое. Кажется, будто никого больше нет, они одни, парят в пустом пространстве. Ничего не слышат и не видят, не замечают не утихающей вокруг суеты.

– Папа, пожалуйста, – умоляет Лени.

Джона думает о свободе выбора. Думает: зачем все это? Неужели он так и не усвоил урок, который преподали ему обе матери? Все, к чему он привязывается, в конце концов погибает. Он жил, как крупный зверь в клетке, которая защищала его, бродил вдоль прутьев, но сбегать не собирался, понимая, как это опасно. Почему же он все-таки вышел наружу? По какому праву позволил себе любить? И вот результат.

– Пожалуйста, – повторяет Лени.

Биологическая мать и приемная мать исчезли у него на глазах. Вот они живы, а в следующую секунду их уже нет. Теперь нет и Норы, матери всех матерей. Он растерян, оглушен, мужчина повержен мальчиком, женщина, которую он любил, отступает перед матерью, он чувствует, что ошибается, но в ком, в чем? Голос Эдди возвращает его на землю, и он внезапно слышит, каким этот голос стал безжизненным, невыразительным, нерешительным.

– Хорошо, Джона, спасибо. Мы ненадолго.

– Я покажу дорогу, – говорит он.

Джона идет первым, тяжело переставляя ноги. Честно говоря, он уже жалеет о своем предложении, он не из тех, кому нравится чем-то жертвовать ради других. Как бы далеко он ни заглядывал в свою память, там нет никого, кто делил бы с ним его жизнь; постель – да, но до утра почти никто не остается. Одиночество – его сокровище, и вот он уже растрачивает его. Что ему делать со своей болью? Где теперь укрыться, когда он захочет избавиться от нее, выпустить ее на волю? Перевести дух, в конце концов? Он оглядывается. Лени с отцом идут за ним, движутся по инерции, глядя в землю, – его маленький потерянный отряд. Его чемпионка, за пять лет не проронившая ни слезинки, захлебывается от рыданий. Она плачет о своей матери, плачет о доме, плачет, чувствуя пустоту, как будто теперь, несколько часов спустя, когда первое потрясение прошло, реальность вновь нанесла удар. Лени цепляется за пиджак отца, закрывает глаза, чтобы он вел ее, но Эдди Бауэр – сам всего лишь тень, и Джона чувствует, как на его плечи ложится груз, – держись, Джона, все рухнет, если и ты упадешь.

Они молча проходят через спортзал, поднимаются по лестнице. В квартире легкий беспорядок, так мало вещей, несколько дисков, несколько книг, чашки с холодным кофе на столе. Джона и Лени переглядываются – здесь, стоя у этого окна, они видели, как погибает город, здесь осознали опасность, здесь их коснулось предчувствие катастрофы. А невыносимее всего то, что небо совсем прояснилось и солнце сверкает так оскорбительно ярко.

В квартире две комнаты, в одной пусто, только несколько гантелей в углу.