|
А еще тамблинг: он не прекращал думать о национальном чемпионате, конечно же, он не мог говорить об этом, когда трагедия только произошла, но то, что спорт отошел на задний план, было побочным ущербом, который сегодня казался неважным, но завтра это могло сильно повлиять на карьеру Лени, на ее планы. А здесь, всего в нескольких метрах от зала, она рано или поздно услышит зов ковра. Если бы он мог забрать только девочку, а отца оставить на улице, он бы так и сделал. Он презирал Эдди Бауэра, его высокомерие, неразборчивость, врожденную властность. Он считал его плохим отцом и отвратительным мужем. Когда он представлял Нору в его постели и Лени в его объятиях, его тут же накрывала волна ярости, ему хотелось стереть его с лица земли. В тот момент, когда он понял, что Нора больше не вернется, он всерьез подумал, что судьба промахнулась. Погибнуть должен был Эдди. Но вот он, живой, и это уже другой человек. Он больше не говорит с Джоной как с глупым вассалом. Он сломлен исчезновением Норы, не знает, что делать, когда видит, как Лени страдает, и тем не менее сохраняет прагматичность и ясность ума. То, в чем его дочь нуждается здесь и сейчас, заботит его больше, чем компенсации материального ущерба и заявления в страховые компании. Он ни в чем не винит тамблинг – хотя Нора попала в смерч из-за глупой истории с купальником, – он признает, что это случайность. Едва поселившись у Джоны, он сразу сказал, что будет готовить еду, мыть посуду, убирать в квартире и даже в спортзале. Эдди Бауэр с тряпкой в руках? Это нужно было увидеть, чтобы поверить. Когда Лени стала мрачной и молчаливой и начала постоянно запираться в ванной, он перебрался на диван в гостиной, чтобы дать ей больше места, где она могла бы побыть одна.
Спать – это сильно сказано. Выходя в шесть утра на пробежку, Джона видел, как Эдди лежит с широко раскрытыми, неподвижными глазами, но потом он вставал, готовил завтрак для Лени и делал вид, что все в порядке. Это роднило их с Джоной – оба прекрасно умели притворяться. Это сходство было невыносимо, сбивало с толку. Джоне хотелось по-прежнему ненавидеть Эдди. Было бы гораздо проще, если бы тот оставался отвратительным и эгоистичным типом. Раньше Джона чувствовал, что у него есть право, даже что-то похожее на долг, вмешиваться в жизнь Норы и Лени, занять законное место, принадлежавшее Эдди. Так он восстанавливал порядок и справедливость. Теперь все было едва ли не наоборот. Он чувствовал вину не за то, что любил Нору и Лени и считал их своими, а за то, что так жестко и поспешно осудил того, кого постепенно начинал уважать, – а все из-за чего? Из-за мелочей вроде отсутствия у Эдди интереса к тамблингу и нескольких фраз, вырванных из контекста, которого он раньше не знал? Джона чувствовал вину за то, что недооценил, как сильно Эдди любит Лени, – и сегодня вечером он получил яркое подтверждение этому, когда Эдди сказал, что чемпионат важнее всего. Он чувствовал вину за то, что недооценил, как сильно Нора, Лени и Эдди любили друг друга. Слова Эдди о полном, безоговорочном доверии сводят его с ума. Он хранит слишком много тайн. Он не хочет быть опорой мира, и уж тем более этого маленького мира. Не хочет разрываться между ее доверием и его доверием. Он никогда не был лжецом – до сих пор. Разумеется, ему приходится играть свою роль в пьесе под названием «жизнь в обществе», он может вежливо улыбаться директору торгового центра или матери ученика, которая считает своего сына, сделавшего три кувырка, новой надеждой тамблинга, но это условности, они только на пользу общему делу. А вот с Эдди дело обстоит иначе – здесь речь идет о сути вещей, о правде. Почему он произнес тогда такие сильные слова? Вдруг Джоне в голову приходит мысль: а что, если это ловушка? Это стало бы разочарованием, но он вполне допускает такую возможность. Он вспоминает тот телефонный звонок. Эдди был у их разрушенного дома, когда он набрал номер Норы. И вполне мог быть тем, кто ответил. Тогда доверие, о котором он говорил, может оказаться инструментом мести, способом помучить его. |
