– Но я это сделала, – отвечает Нора. – Я ушла.

– Думаю, что я понимаю, – негромко говорит Эдди. – Молчи, Джона. Мы поедем в мотель.

Он перехватывает Лени поудобнее, она весит меньше пятидесяти килограммов, но для него, такого худого и слабого, это целая тонна, но неважно, он удержит ее. Она утыкается лицом ему в шею:

– Папа, скорее!

Он поднимает голову и в этот момент видит вытянутую руку Джоны, пальцы Джоны, сжимающие «Глок», направленный прямо на него, на них. Последняя мысль, которая мелькает в его голове: что за бред?

– Что ты делаешь, Джона, почему? – кричит он.

Рукой он начинает пригибать голову Лени в надежде защитить ее. Но не успевает, барабанные перепонки лопаются от выстрела – или от крика Лени, – он чувствует, как силы покидают его, падает на снег, а вместе с ним и дочь.

Нора

Она была в комнате дочери, когда завыли сирены, разрывая уже изодранное ветрами небо, выдергивая ее из оцепенения. Сколько времени она сидела, задумавшись, перед шкафом? В нем все так аккуратно – ряды туфель на нижней полке, колготки в ящиках, футболки и свитеры разложены по цвету и ткани… Свет внезапно померк, в окна начал хлестать дождь, все случилось так быстро, сирены продолжали выть, ветка ударила в стекло, усеяв комнату осколками. Нора отступила к стене, страх, страх, страх, в открытое окно она увидела соседние сады, перевернутые стулья, изломанные кусты, потоки воды, несущиеся с крыш, и поняла, что происходит. Она видела немало репортажей о торнадо, ураганах, бурях, там советовали спрятаться в ванне, если больше некуда, она так и поступила – свернулась клубком, звуки усиливались, смешивались внутри нее и вокруг, сверху и снизу, треск, дрожь, грохот, глухие удары, ночь наступила посреди дня, она закрыла глаза, чтобы смерть оказалась внезапной, подумала о Лени: дочь с Джоной, в безопасности; подумала об Эдди: он далеко, и в следующий миг ее сердце оборвалось, как будто ее сбросили с обрыва, все ее органы будто расплющились, желудок, легкие, кишечник, все тело летело вверх тормашками, она выгнула спину, упираясь руками и ногами в стенки ванны, она была камнем на праще, ядром на катапульте, парализованная мощью ветра, просто пытаясь выжить. Время сжалось, сознание расширилось, глаза зажмурились, по ту сторону век метались черные пятна, последняя серия толчков качнула ее лодку, и та остановилась. Через несколько минут она осмелилась медленно открыть глаза, она была жива, лежала в ванне, заваленной ветками, листьями, кусками гипса и цемента, на пропитанном водой ковре из мха и папоротников. Она села, не подумав о том, что могла быть ранена, но, похоже, не была, ну, может быть, ребро треснуто или сломано, догадалась она, прислушиваясь к своим ощущениям, царапины, множество синяков, – она оказалась на краю леса, совсем недалеко от дома.

Еще не оправившись от потрясения, она прошла, пошатываясь, несколько метров, и вдруг увидела впереди огромное пространство, покрытое руинами, все было разрушено, стены обвалились, крыши обрушились или исчезли, унесенные смерчем. И когда она смотрела на эти разрушения, из самых ее глубин поднялась тревога, мощная потребность, возникшая вовсе не в результате размышлений – хотя позже, думая о причинах своего поступка, она поняла его логику, – тот же инстинкт выживания, что заставил ее вцепиться в края ванны, теперь приказывал бежать со всех ног, скрыться в лесу, исчезнуть.

Она мчалась между деревьями и кустарниками, несмотря на судороги, сводящие икры, пальцы, плечи, несмотря на головокружение, спотыкаясь о корни, налетая на стволы, она добралась до тропы, которая шла через лес, и побежала дальше, пока не выскочила на поляну. Серое небо постепенно прояснялось, светлело. Успокойся, Нора, подумай, куда ты идешь? Ее методичный ум заработал, оценивая ситуацию, возможности, у нее не было ничего, ни документов, ни денег, но вернуться назад невозможно, один взгляд в сторону города вызывал у нее приступ паники.