– Она исчезла, – вынужден сказать Джона.

Лени снова видит ее у главного входа. И это не просто фигура – волосы собраны в конский хвост высоко на затылке, из-под слишком большого пальто видны красные брюки, которые были на ней в тот день. Ее мама жива. Мама. Ноги начинают подкашиваться, трудно дышать, фигура удаляется, она не может позволить ей исчезнуть, только не в этот раз, она бросается к двери – и сразу становится очень холодно, темнота окутывает купол и заливает окрестности, все вокруг подернуто снежной пеленой. Ее босые ноги погружаются в ледяную грязь, очертания предметов размыты, стоянка похожа на кладбище брошенных машин. Тело Лени движется все медленнее, борется с переохлаждением. Она издает крик – жалобный стон.

– Мама!

Это отобрало у нее последние силы. Она слабеет, ее губы горят, вокруг все серое и черное, и кажется, что голова сейчас лопнет, живот под синтетической тканью синего купальника сводит спазмами. Нужно двигаться, нужно вернуться в помещение, согреться, но руки и ноги онемели, ей трудно думать, на мгновение она закрывает глаза, как будто от этого в голове должно проясниться, и вдруг что-то тяжелое накрывает ее, и она чувствует знакомый запах, аромат амбры и кожи, она вздрагивает и уже знает – еще до того, как видит, она слышит, всей собой впитывает мягкий голос, шепчущий: «Не простудись».

Джона и Эдди сохраняют спокойствие, повторяется трагедия, которую они уже пережили, но на этот раз все должно кончиться иначе. Джона собрал свои вещи и вещи Лени, Эдди несет сумку дочери, они идут через холл, думая об одном и том же – о молчании Лени, о ее кротком смирении перед будущим.

– Она сломалась, – говорит Джона, – и теперь прячется где-то здесь – в туалете, под лестницей, – только так я могу это объяснить.

Эдди согласен с ним, как он мог не замечать очевидного: морально она была не готова. Он винит себя за то, что заставил ее участвовать в соревнованиях, никакое выступление, каким бы прекрасным оно ни было, не стоит страданий его дочери. Они направляются к главному входу.

– Рано или поздно она появится, – говорит Джона.

И тут Эдди замечает синий купальник:

– Вон она, – кричит он, – они там, снаружи, обе.

Джона делает шаг вперед и тоже их видит, всего в нескольких метрах, растворенных в тенях и в то же время различимых. Нора обнимает Лени, кутает в свое пальто. Эдди бежит:

– Нора! Нора!

Сердце вот-вот разорвется, он не знает, не понимает, действительно ли видит это, или ему только кажется, он замечает босые ноги Лени, посиневшие в снегу, синие, как ее купальник, подхватывает дочь на руки, прижимает к себе, смотрит на Нору, он еще не готов поверить в чудо, разрывается между необходимостью согреть Лени, отнести ее внутрь и паническим страхом, что Нора снова исчезнет, что это всего лишь странный сон, который лопнет, как мыльный пузырь, если он сдвинется хоть на миллиметр. Он поворачивается к Джоне, застывшему не от холода, а от потрясения – он перебрал все варианты, абсолютно все, кроме одного, кроме того, что мать, лучшая мать на свете, может просто уйти; она могла умереть, оказаться в коме, ее могли похитить, ранить, но убежать и оставить ребенка, повернуться к нему спиной, пусть даже все вокруг в руинах, пусть тебе страшно, – нет, этого она не могла. Он подходит ближе, она выглядит совершенно здоровой, на щеках румянец, твердо держится на ногах, и он рычит:

– Как, Нора?! Как ты могла? Как посмела?!

– Джона, замолчи, – шепчет Лени.

– Нужно вернуться в тепло, – говорит Нора. – Я пойду с вами.

– Ты не можешь… Это невозможно, – повторяет Джона. – Ты не могла так поступить. Просто уйти.

– Но я это сделала, – отвечает Нора.